Кант И. Критика способности суждения. СПб., 1995. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 1786 I Делать предположения относительно развития истории, дабы заполнить пробелы в сведениях, конечно, допустимо; ибо пред¬шествующее, как отдаленная причина, и последующее, как следствие, могут служить вполне верной путеводной нитью для открытия промежуточных причин, которые сделали бы понятным переход от первого ко второму. Однако история, составленная исключительно из предположений, будет, вероятно, не более ценная, чем набросок романа. И она могла бы называться не предполагаемой историей, а просто вымыслом. И все же то, к чему в истории человеческой деятельности рискованно подойти, именно первичное начало последней, можно попытаться, пос¬кольку оно вытекает из природы, объяснить с помощью гипотез. Ведь начало это не пришлось бы выдумывать, оно могло бы быть выведено из опыта, если предположить, что природа при этом первом начале была не лучше и не хуже, чем теперь, — предположение, соответствующее аналогии природы и не содер¬жащее в себе ничего рискованного. Поэтому история первона¬чального развития свободы из первоначальных задатков, содер¬жавшихся в человеческой природе, является чем-то совершенно другим, чем история свободы в ее проявлениях, которая может быть основана только на фактических данных. Сверх того, так как предположения не могли бы претендовать на полное к ним доверие и во всяком случае должны были бы представляться как способность воображения, руководствующе¬гося в своих комбинациях разумом, и рассматриваться как сред¬ство для пробуждения и питания ума, но отнюдь не как серьезное дело, — то они также не могли бы соперничать с той историей, которая относительно этих самых событий принимается как фактические сообщения, исследование которых покоится на со¬вершенно иных основаниях, чем начала чистой натурфилософии. В силу этого, а также потому, что я здесь предпринимаю просто 480 КАНТ увеселительную прогулку, я должен заручиться разрешением пользоваться священным документом, как картой, и вообразить себе, что мой путь, который я совершаю на крыльях фантазии, хотя не без путеводной нити, прикрепленной разумом к опыту, пойдет как раз по той линии, которая в этом документе исторически начертана. Читатель откроет страницы последнего (1-я книга Моисеева, главы II-VI) и шаг за шагом проследит, совпадает ли путь, который указывает история, с тем, который философия избирает на основании понятий. Дабы не затеряться в массе предположений, следует начать с факта, предшествующие естественные причины которого не¬доступны пониманию человеческого разума, т. е. с существо¬вания человека; и именно зрелого возраста — так как он должен быть лишен материнского ухода. Мы находим его живущим в паре, дабы он мог продолжить свой род; и также в одной-единственной паре, ибо, если бы люди жили близко друг около друга, оставаясь чуждыми, возникла тотчас бы война. Это пос¬леднее условие необходимо также для того, чтобы природа не обвинялась в том, что она из-за различия происхождения людей допустила погрешность в искуснейшем приготовлении к общению, как величайшей цели человеческого предназначения; так как единство семейства, откуда должны происходить все люди, было, без сомнения, наилучшим устройством. Я помещаю эту пару в месте, защищенном от нападения хищных зверей и богато снаб¬женном природой всеми предметами питания, в некоем саду, где во всякое время года климат мягок и нежен. И, что еще важнее, я рассматриваю ее лишь после того, как она уже сделала значительный шаг в искусстве пользоваться своими силами, и начинаю, таким образом, не с совершенной дикости человеческой природы; ибо, если бы я хотел заняться заполнением этого пробела, который, вероятно, занимает большой период времени, то читателю многое легко могло бы показаться предположитель¬ным и лишь немногое — правдоподобным. Итак, первый человек умел стоять и ходить; он мог го¬ворить (1-я книга Моисеева, глава II, ст. 20) *; он умел также раз¬говаривать, т. е. связно выражать понятия (ст. 23), а следователь¬но, мыслить. Я допускаю далее, что он уже приобрел навыки, ко- * Склонность общаться должна была вначале побудить человека, пребывавшего в одиночестве, сделать известным свое существование другим живым тварям, в особенности животным, издающим звуки, которые он мог передавать и которые затем могли служить именами для этих существ. Подобное влияние этой склонности наблюдается также у детей и слабоумных людей, которые визгом, криком, свистом, пением и другими шумными занятиями (часто этим выражая благоговение) нарушают покой мыслящих людей. Ибо я не вижу здесь никакой другой побудительной причины, кроме желания далеко и широко вокруг себя дать знать о своем существовании. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 481 торые сам должен вырабатывать (ибо, если бы они были врожден¬ными, то были бы также наследственными, что, однако, опровер¬гается опытом), и обращаю внимание исключительно на развитие нравственного элемента в его поступках — элемента, который эти навыки необходимо предполагают. Инстинкт — этот глас Божий, к которому прислушиваются все животные, должен вначале один только руководить новичком. Некоторые предметы он разрешает ему употреблять для питания, другие — запрещает (III, 2, 3). Нет, однако, необходимости до¬пустить, что эту роль выполнял особый, теперь утерянный инстинкт; это могло быть просто чувство обоняния, родственное органу вкуса, и, в связи с известной близостью последнего к органам пищеварения, как бы способность предчувствовать год¬ность или негодность пищи к употреблению, подобно испыты¬ваемым еще и теперь ощущениям. Это чувство не нужно даже предполагать более острым у первой пары, чем у нас; ибо достаточно известно, какое различие в силе ощущения наблю¬дается между людьми, которые заняты исключительно своими чувствами, и теми, которые отдаются также своим мыслям и, следовательно, удаляются от своих ощущений. Покуда неопытный человек прислушивался к этому голосу природы, он чувствовал себя хорошо. Но разум вскоре начал про¬буждаться и, сравнивая потребляемое в пищу с тем, что ему пред¬ставляет столь же пригодным к употреблению чувство, отличное от того, с которым инстинкт был связан, т. е. чувство зрения, пытался выйти в своем знании о средствах пропитания за пределы инстинкта (III, 6). Эта попытка могла бы случайно еще хорошо кончиться, если бы инстинкт, не оказывая помощи, в этом ему хотя бы не противодействовал. Но разум способен с помощью во¬ображения создавать желания не только при отсутствии собст¬венной естественной наклонности, но даже вопреки последней — желания, которые вначале клеймятся именем похотливости, откуда, однако, мало-помалу возникает целое множество лишних и даже противоестественных потребностей под названием рос¬коши. Склонность приобрести независимость от природных побуждений могла быть лишь самой незначительной, но успех первой попытки, а именно познание своего разума как способ¬ности, могущей вывести человека из узких границ, в которых су¬ществуют все животные, был очень важен и имел решающее зна¬чение для образа жизни. Таким образом, если даже это был только плод, вид которого соблазнял сходством с другими, уже отведан¬ными приятными вещами; если это желание усиливалось еще примером некоторых животных, природа которых была приспо¬соблена к такому питанию, в то время как человеку оно, на¬против, было вредно; если, следовательно, здесь действовал сопротивляющийся самому себе естественный инстинкт, — то 31 И. Кант. Критика способности суждения 482 КАНТ разум мог уже дать первый толчок возмутиться велением природы (III, I) и, не взирая на ее противодействие, сделать первый шаг к свободному выбору, который, будучи первым, вероятно, не оправ¬дал ожиданий. Вред, обусловленный этим поступком, мог быть как угодно мал, но тем не менее открыл человеку глаза (ст. 7). Че¬ловек обнаруживает в себе способность избирать образ жизни по своему усмотрению и не придерживаться, подобно другим живот¬ным, раз и навсегда установленного порядка. За минутным удо¬вольствием, которое это замеченное преимущество могло ему до¬ставить, должны были тотчас последовать страх и тревога: как ему, не знающему еще ни скрытых свойств, ни возможных пос¬ледствий вещей и явлений, применять на деле свою вновь откры¬тую способность? Он стоял как бы на краю пропасти; ибо вместо единичных предметов своих желаний, которые ему до сих пор указывал инстинкт, он вдруг увидел эти предметы в бесконечном количестве, а в выборе их он еще нисколько не мог ориенти¬роваться; и из этого однажды испытанного состояния свободы ему теперь равным образом невозможно было вновь возвратиться в положение зависимости (при господстве инстинкта). После инстинкта питания, посредством которого природа под¬держивает существование каждого индивидуума, важнейшим является инстинкт пола, помощью которого она пользуется для сохранения каждого вида. Разум, однажды пробудившийся, не за¬медляет оказать свое влияние также на этот последний. Человек вскоре замечает, что половое возбуждение, которое основывается у животных на преходящем, большей частью периодическом вле¬чении, способно у него принять характер более длительный и даже более интенсивный благодаря воображению, которое поддержива¬ет эту эмоцию, умеряя ее, но делая ее в то же время тем про¬должительнее и единообразнее, чем больше предмет чувства уда¬лен, и что в силу этого устраняется пресыщение, являющееся не¬обходимым последствием полного удовлетворения чисто животной потребности. Фиговый лист (ст. 7) был, таким образом, продуктом гораздо более широкого распространения разума, чем то, которое имело место на начальной стадии проявления последнего. Ибо то, что склонность становится более глубокой и более длительной вследствие удаления от чувств ее предмета, показывает, что разум осознал некоторую власть над природными стремлениями, что он уже не считает себя, как при первом своем шаге, только способно¬стью оказывать последним услуги в большем или меньшем объеме. Отказ и был тем волшебным средством, превратившим чисто чув¬ственное влечение в идеальное, животную потребность — в лю¬бовь, ощущение, просто приятное, — в понимание красоты снача¬ла в человеке, а затем и в природе. Скромность, т. е. склонность к тому, чтобы хорошим поведением (сокрытием того, что могло бы вызвать презрение) внушать другим уважение к себе как необ- ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 483 ходимое основание всякого действительного общения, дала, кроме того, первое указание к воспитанию человека как нравственного существа. Незаметное начало, — создавшее, однако, эпоху тем, что дало совершенно новое направление образу мышления, — важнее, чем следующий за ним необозримый ряд завоеваний культуры. Третий шаг разума, после того как он был привнесен в первые непосредственно ощущаемые потребности, сказался в рассудочном ожидании будущего. Эта способность — не только наслаждаться настоящим, но и приблизить к себе часто весьма отдаленное время — является решающим признаком преимуще¬ства человека, так как позволяет ему подготовиться соответст¬венно своему назначению к отдаленным целям и равным образом к неисчерпаемому источнику забот и огорчений, которые порож¬дает неизвестное будущее и от которых животные избавлены (ст. 13-19). Мужчина, которому нужно было прокормить себя, свою жену и будущих детей, чувствовал все возрастающую тягость своего труда; жена предвидела страдания, которым природа подчинила ее пол, и те заботы, которые более сильный муж мог бы на нее возложить. Оба они со страхом после жизни, полной злоключений, предвидели в отдаленной перспективе то, что случается без исключения со всеми животными, не тревожа их, а именно — смерть. И они, по-видимому, готовы упрекать и считать преступником разум, пользование которым причинило им все эти беды. Мысль жить для потомства, которое, может быть, устроится лучше или в качестве членов семьи облегчит их труды, была, пожалуй, для них единственной утешительной и бодрящей надеждой (ст. 16—20). Четвертый и последний шаг, который сделал разум, решитель¬но поднимающий человека над уровнем животного, выразился в осознании (хотя и смутном) человеком того, что он, собственно, является целью природы и что ни одно живущее на земле сущест¬во не может с ним в этом соперничать. Когда он в первый раз ска¬зал овце: твою шерсть, которой ты покрыта, природа дала те¬бе не для тебя, но для меня, — снял с нее шерсть и надел на себя (ст. 21). И он понял тогда присущее ему в силу его природы преимущество над всеми животными, на которых он отныне смот¬рел не как на равных ему тварей, но как на предоставление его во¬ле средства и орудия для достижения угодных ему целей. Эта идея заключает в себе (пусть смутно) обратное положение: что ничего подобного он не может сказать ни одному человеку, но должен считать всех людей имеющими равные права в разделении благ природы — мысль, исподволь подготовляющая его к ограни¬чениям, которые разум в интересах его ближних в будущем на¬ложит на его волю и которые для устройства общества гораздо бо¬лее необходимы, чем расположение и любовь. 484 КАНТ Итак, человек вступил в отношения равенства со всеми разумными существами, и к какому бы классу они ни принадле¬жали (III, 22), в силу своего безусловного желания самому быть целью, встречать со стороны всякого другого именно такую оцен¬ку и не быть употребляемым просто как средство для целей других. Именно здесь, а не в разуме, где человек рассматривается просто как орудие для удовлетворения разнообразных наклонно¬стей, лежит основание этого столь неограниченного равенства лю¬дей; даже высшие существа, которые природными дарованиями могли бы несравнимо превосходить обыкновенных смертных, не вправе властвовать над последними и распоряжаться ими по свое¬му произволу. Поэтому данный шаг равным образом связан с оставлением материнского лона природы, вызвавшим в жизни че¬ловека изменение, правда весьма достойное, но вместе с тем чрез¬вычайно опасное, — когда беззаботное состояние детства для него окончилось и природа точно выгнала его из сада, где он был без всякого труда обеспечен всем (ст. 23), и толкнула его в обширный мир, где его ожидает столько тревог, горестей и незнакомых стра¬даний. Впоследствии тяготы жизни часто будут прельщать его раем, плодом его воображения, где он мог бы в спокойной бездея¬тельности и постоянном душевном мире предаваться мечтаниям или просто проводить время. Но между ним и этим местом бла¬женства становится неугомонный разум, побуждающий его к развитию заложенных в нем способностей и не позволяющий ему возвратиться в состояние невежества и наивности, из которого он его вывел (ст. 2). Он склоняет его терпеливо переносить не¬навистный ему труд, гоняться за презираемым им призрачным блеском и забыть, помимо всех мелочей, утраты которых он еще более боится, даже ужасающую его смерть. Замечание Согласно этому изложению первоначальной человеческой истории, выход человека из рая, предоставленного ему разумом как первого убежища его рода, есть не что иное, как переход из дикости чисто животного существования в состояние чело¬вечности, от подчинения инстинкту к руководству разумом, — одним словом, переход из-под опеки природы в состояние свободы. Вопрос о том, выиграл или проиграл человек от этого изменения, не может больше стоять, если принять во внимание назначение его рода, заключающееся не в чем ином, как в поступательном шествии к совершенствованию, как бы ошибочны ни были пер¬вые, даже в длинном ряде поколений следующие друг за другом попытки достижения этой цели. Между тем это движение, которое для рода является прогрессом, переходом от худшего к лучшему, не имеет того же значения для индивидуума. До пробуждения ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 485 разума не было ни повеления, ни запрещения, следовательно, не было и преступления; когда же он стал заявлять о своем существовании — как ни слабы были его первые выступления — и столкнулся с животностью и всей ее силой, то должны были возникнуть страдания и, что еще хуже, пороки просвещенного разума, совершенно чуждые состоянию невежества и, следова¬тельно, невинности. Первым шагом из этого состояния в нрав¬ственном отношении было, таким образом, падение; в физическом отношении следствиями этого падения, следовательно, было мно¬жество дотоле неизведанных жизненных невзгод. История природы, таким образом, начинается с добра, ибо она произве¬дение божье; история свободы — со зла, ибо она дело рук чело¬веческих. Индивидууму, который в пользовании своей свободой считается только с самим собой, это изменение нанесло ущерб; природа, которая в цели, преследуемой ею относительно чело¬века, имеет в виду род, — выиграла. Первый должен поэтому все претерпеваемые им страдания и совершаемое им зло приписы¬вать собственной вине, но вместе с тем, как член целого (рода), восторгаться и прославлять мудрость и целесообразность мирового порядка. В этом смысле можно также согласовать между собой и с разумом столь часто ложно истолковываемые и по внешности противоречивые утверждения знаменитого Жан-Жака Руссо. В своих рассуждениях о влиянии наук и о неравенстве людей он совершенно правильно показывает неизбежное взаимное противо¬речие между культурой и природой человечества как физического рода, в котором каждый индивидуум должен полностью достигнуть своего назначения. Но в своем Эмиле, в общественном договоре и других рассуждениях1 он вновь пытается решить трудную проблему: как должна прогрессировать культура, чтобы способности человечества как нравственного рода развить соот¬ветственно его задачам и вместе с тем не вызывать противо¬действия со стороны человечества как естественного рода. Из этого столкновения (так как культура согласно истинным принципам воспитания одновременно человека и гражданина, может быть, еще не совсем началась, а еще менее завершилась) вытекают все действительные бедствия, угнетающие человека, и все пороки, оскверняющие его *, между тем наклонности, * Чтобы ограничиться только некоторыми примерами этого противоречия между стремлением человечества к своему нравственному назначению, с одной стороны, и неизменным представлением заложенных в его природе для примитивного и животного состояния законов — с другой, приведу следующие. Время зрелости, т. е. время проявления своих склонностей, равно как способности воспроизводить свой род, природа установила в возрасте от 16 до 17 лет — возрасте, когда юноша в примитивном естественном состоянии буквально становится мужчиной, ибо он тогда имеет возможность поддержать свое существование, продолжать свой род и содержать свое потомство и жену. Ограниченность потребностей облегчает ему эту задачу. В культурном состоянии, 486 КАНТ ведущие к последним и считающиеся предосудительными, сами по себе хороши и как естественные способности целесообразны, но, будучи приурочены к чисто естественному состоянию, уро¬дуются прогрессирующей культурой и, в свою очередь, оказывают вредное влияние на нравы, пока совершенное искусство не отож¬дествляется с природой, что и является конечной целью нрав¬ственного назначения человеческого рода. напротив, для этого необходимо множество приобретаемых средств как в смысле искусности, так и в отношении внешней благопристойности, так что эта эпоха граждански отдаляется в среднем по меньшей мере лет на десять. Тем не менее природа не изменила его момента зрелости сообразно с развитием общественной утонченности, но упрямо преследует свой закон, приноровленный ею к человеческому роду как виду животному. Вследствие этого цель природы и нравы взаимно наносят друг другу неизбежный ущерб. Потому что естественный человек в известном возрасте уже мужчина, в то время как гражданский человек (не перестающий быть естественным человеком) еще только юноша или даже ребенок; ибо так можно назвать человека, который благодаря своим летам ни дня не может (в гражданском состоянии) содержать даже себя, а тем более свое потомство, даже если он и чувствовал склонность и способность, а следовательно, и призыв природы продолжать свой род. А природа дала живым существам инстинкты и способности, без сомнения, не для того, чтобы они их в себе одолевали или заглушали. Таким образом, дарование последних было предназначено не для состояния с преобладающим нравственным элементом, а исключительно для поддержания человеческого рода как животного вида; в силу этого состояние просвещения приходит в неизбежное столкновение с ними и его прекращение возможно только при совершенном гражданском устройстве (конечная цель культуры), между тем как теперь этот промежуток (от естественной до гражданской зрелости) обыкновенно изобилует пороками и их последствиями, разнообразными человеческими страданиями. Второй пример для доказательства истинности того положения, что природа заложила в нас две способности для двух различных целей, а именно для человечества как животного рода и для него же как рода нравственного, — это ars longa vita brevis Гиппократа . Один приспособленный для занятия науками и искусством ум — если он однажды путем долгого упражнения и приобретенного знания достигает совершенной зрелости суждения — мог бы двинуть их вперед гораздо дальше, чем это сделали бы целые поколения ученых, если бы только он с такой же юношеской силой духа прожил время, обнимающее все эти поколения. Между тем природа в решении вопроса относительно продолжительности человеческой жизни встала на точку зрения, не предполагающую необходимо поощрение наук. Ибо, когда счастливейший ум стоит на пороге величайших открытий, которые он вправе ожидать от своей искусности и опытности, — наступает старость, он притупляется и вынужден предоставить следующему поколению (которое также начинает с азов и весь уже пройденный путь должно пройти вновь) сделать дальнейший шаг в прогрессе культуры. Путь человеческого рода к достижению своего высшего назначения кажется поэтому беспрестанно прерывающимся и постоянно угрожающим возвратиться к исходному пункту, к примитивной дикости; и греческий философ жаловался не без основания: жалко, что приходится умирать тогда, когда начинаешь видеть, как следовало бы, собственно, жить. Третьим примером может быть неравенство между людьми, состоящее, правда, не в различии природных дарований или земных благ, но в неравенстве всеобщего человеческого права людей, — неравенство, на которое Руссо с большой справедливостью жаловался, но которое неотделимо от культуры, пока она развивается как бы без плана (что равным образом еще долгое время неизбежно), ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 487 Заключение истории Начало следующего периода — это переход человека из эпохи покоя и мира в эпоху труда и раздора как в подготовительную стадию к объединению в общество. Здесь мы опять должны сделать большой прыжок и подойти к человеку, когда он уже владеет прирученными животными и растениями, которые он сам умеет разводить путем сеяния или насаждения и разнообразить ими свою пищу (IV, 2), хотя переход от дикой охотничьей жизни к первому и от бродячего выкапывания корней или собирания пло¬дов ко второму мог совершаться довольно медленно. Теперь долж¬но было уже начаться несогласие среди до сих пор мирно живших рядом людей, следствием которого были разобщение между ними, ведущими различный образ жизни, и рассеяние их по земле. Пастушеская жизнь не только привольна, но, так как при обилии незаселенных земель нет недостатка в пастбищах, дает также наиболее верный доход. Напротив, земледелие или садовод¬ство — труд очень тягостный, зависящий от погоды, а потому и ненадежный — требует постоянного жилища, земельной собст¬венности и достаточной силы, чтобы ее защитить; пастух же не¬навидит эту собственность, ограничивающую его свободу пасти стада. Что касается пастушества, то земледелец как будто должен был завидовать пастуху, как пользующемуся большей благо¬склонностью неба (ст. 4); но в действительности последний, пос¬кольку он оставался в соседстве с земледельцем, стал ему в тя¬гость, потому что пасущийся скот не щадит его растений. Так как пастух, причинив ему убыток, мог легко удалиться со своим ста¬дом и уклониться от вознаграждения пострадавшего, ибо он не оставляет ничего такого, чего бы он не мог везде и повсюду вновь найти, то именно земледелец первый должен был употребить силу против подобных проступков, которые другой не считал недозво¬ленными; и (так как повод к этому никогда не мог совершенно исчезнуть) если он не хотел потерять плоды своих долгих усилий, он вынужден был, наконец, удалиться (ст. 16) по возможности дальше от пастушеских племен. Это разделение знаменует собой третью эпоху. Земля, от обработки и насаждения (преимущественно деревь¬ями) которой зависит питание людей, требует оседлой жизни; и к которому люди, без сомнения, не предназначены природой, ибо она дала им свободу и разум ограничивать эту свободу не чем иным, как только ее собственной всеобщей и именно внешней закономерностью, называющейся гражданским правом. Человек должен собственными усилиями выйти из примитивного состояния и, поднимаясь над своими естественными наклонностями, стараться не согрешить против них — умение, которое он может приобрести лишь по прошествии многих веков и после многочисленных неудачных попыток. В течение же этого междувременья человечество стонет от страданий, которые оно само себе причиняет из-за своей неопытности. 488 КАНТ а для защиты жилища от покушений злоумышленников необ¬ходим союз многих людей, оказывающих друг другу взаимные услуги. Поэтому люди при этом образе жизни не могут более расселяться отдельными семьями, но должны селиться теснее, устраивая деревни (или города), дабы защитить свою собствен¬ность от диких охотников или кочующих вблизи пастухов. Пер¬вые жизненные потребности, производство которых требовало различного образа жизни (ст. 20), могут теперь взаимно обмениваться. Отсюда должна была возникнуть культура и начало искусств как в области труда, так и просто для услаж¬дения (ст. 21, 22), а также, что является наиважнейшим, не¬которые зачатки гражданского устройства и публичной спра¬ведливости. Последняя вначале практиковалась, конечно, только по отношению к наиболее значительным злодеяниям, возмездие за которые осуществлялось теперь не единичными людьми, как в диком состоянии, но через посредство закономерной силы, представляемой всем общежитием, т. е. родом правительства, которое само не было подчинено никакой другой высшей власти (ст. 23, 24). На почве этой примитивной государственности могли теперь, шаг за шагом, постепенно зарождаться все человеческие искусства, среди которых искусство общительности и создания гражданской безопасности является наиболее полезным; род человеческий должен был размножаться и, рассылая из цент¬рального пункта, как пчелиный улей, уже образованных ко¬лонистов, распространяться повсюду. С этой эпохи также нача¬лось неравенство среди людей — этот богатый источник столь многого зла, но вместе с тем и всего доброго; и в будущем оно все сильнее давало себя чувствовать. Однако, пока бродячие пастушеские народы, признающие только власть бога, окружали городское и земледельческое насе¬ление, имеющее над собой начальником человека (VI, 4 *), и, как непримиримые враги всякой земельной собственности, возмущали земледельцев, которые в свою очередь ненавидели их, то, хотя они беспрерывно враждовали между собою и по меньшей мере су¬ществовала постоянная опасность войны, народы обоих лагерей могли, по крайней мере внутри общежития, наслаждаться нео¬ценимым благом свободы (ибо опасность войны еще и теперь единственная узда, сдерживающая деспотизм: для того, чтобы го¬сударство теперь было сильным, требуется богатство, без свободы * Арабские бедуины еще и теперь называют себя потомками какого-либо древнего шейха, покровителя их племени, как Бен-Галед и др. Такой родоначальник никоим образом не считался у них господином и не мог по своему усмотрению осуществлять над ними власть. Ибо в пастушеском народе, где никто не имеет недвижимого имущества, которое необходимо было бы оставить при переходе на новое место, каждое семейство, которому здесь не нравится, может очень легко отделиться от племени и пристать к другому. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 489 же не может развиваться промышленность, создающая богатства. У бедного народа богатство может заменяться близким участием, принимаемым гражданами в судьбах государства; но это опять-таки возможно только в том случае, когда народ себя чувствует в нем свободным). Но со временем все увеличивающаяся роскошь горожан, в особенности их искусство нравиться, благодаря которо¬му городские дамы затмевали грязных женщин пустыни, должна была стать для кочевников влекущей приманкой (ст. 2) и побуж¬дать их ко вступлению в союз со своими врагами и разделению с ними блистательной нищеты города. Так как вследствие слияния этих двух некогда враждовавших между собой групп населения исчезла всякая опасность войны, а следовательно, всякая свобода, то, с одной стороны, деспотизм могущественных тиранов при едва только начавшейся, но уже оскверненной безумной роскошью культуре в недрах унизитель¬нейшего рабства, смешанного со всеми пороками невежественного состояния, а с другой стороны, и сам человеческий род непре¬одолимо затормозили предначертанный последнему природой путь к совершенствованию и добру, — то он как род, предназ¬наченный властвовать над землей, а отнюдь не питаться по-скотски и рабски служить, сделался недостойным даже своего существования (ст. 17). Заключительное замечание Мыслящий человек испытывает горе, чуждое человеку без¬рассудному и могущее привести к нравственному развращению, а именно к недовольству Провидением, управляющим ходом мировых событий, когда он подводит итоги бедствиям, угнета¬ющим человеческий род (как кажется) без надежды на лучшее. Между тем чрезвычайно важно быть довольным Провидением (хотя бы оно и предначертало нам столь трудный путь на земле); этого мы можем достигнуть отчасти самоободрением в трудные минуты, отчасти же, если вместо того, чтобы винить судьбу в наших злоключениях, мы будем приписывать их собственной вине, которая, может быть, является единственной их причиной, и будем искать помощь в самоусовершенствовании. Следует признать, что величайшие бедствия, терзающие куль¬турные народы, — это последствия войны и именно не столько последствия происходящей ныне или происходившей, сколько не¬ослабевающие и даже беспрерывно увеличивающиеся приготов¬ления к будущей. На это тратятся все силы государства, все плоды его культуры, которые могли бы употребляться для еще большего распространения последней; свободе наносятся во многих местах весьма чувствительные удары, и материнская заботливость госу¬дарства о единичных членах выражается в неумолимо суровых 490 КАНТ требованиях, которые оправдываются также интересами внешней безопасности. Однако эта культура, тесная связь государств для взаимного содействия достижению каждым благосостояния, — разве они могли бы существовать, разве пользовалось бы насе¬ление даже той долей свободы, которая, хотя и при весьма ограничительных законах, все-таки еще остается, если бы эта веч¬но угрожающая война не вынуждала верховных правителей госу¬дарств к этому уважению человечества! Достаточно убедителен пример Китая, который после однажды действительно испытан¬ного своего рода непредвиденного нападения не имел могущест¬венного врага и в котором стерты всякие следы свободы. Итак, на той ступени культуры, на которой человечество еще стоит, война является неизбежным средством, способству¬ющим его прогрессу, и только (Бог ведает когда) при достижении нами наивысшего предела последнего постоянный мир мог бы быть для нас благотворен, и только при этом условии он был бы единственно возможен. Таким образом, в этом отношении мы сами повинны в наших несчастиях, на которые мы так горько жалуемся; и священный документ совершенно прав, представляя слияние народов в одно общество и их полное избавление от внешней опасности, когда их культура едва только зародилась, как прекращение всякого дальнейшего прогресса и погружение в неисцелимую порчу. Второй род недовольства человека касается природы, уста¬новившей для нас краткую жизнь. Нужно плохо разбираться в оценке достоинства последней, чтобы могло явиться желание жить дольше, чем это действительно возможно; ибо это было бы только продолжением печальной игры, доставляющей исключительно страдания. Только ребяческим рассудком человека можно объяснить то, что он боится смерти, не любя жизни, и, когда пос¬ледняя становится ему невмоготу, продолжает влачить свое суще¬ствование, как будто удовлетворенный, не переставая, однако, повторять свои жалобы. Но если только подумать о том, как муча¬ют нас заботы о средствах прожить столь недолгую жизнь, сколько несправедливостей приходится совершать в чаянии будущего и столь мимолетного наслаждения, — то становится необходимым разумно признать, что, если бы люди жили 800 и более лет, то отец рядом с сыном, брат около брата или друг возле друга едва были бы уверены в своей безопасности, и что пороки такой долгой жизни человеческого рода должны были бы дойти до предела, ког¬да люди не заслужили бы лучшей участи, как быть поглощенными всемирным потопом (ст. 12, 13). Третье желание, или, вернее, пустое ожидание (ибо ясно, что желаемое недостижимо), — это тоска по золотому веку, образ ко¬торого столь восхваляется поэтами, — по тому времени, когда люди будут совершенно избавлены от мнимых потребностей, ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ НАЧАЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ 491 привитых им культурой, будут довольствоваться удовлетворением чисто естественных потребностей, когда полное равенство и неизменный мир воцарятся между людьми, одним словом, когда возможно будет чистое наслаждение беззаботной, проводимой в ленивых мечтаниях или детской игре жизни; — тоска делающая столь привлекательными Робинзонов и путешествия к островам южного моря и в особенности показывающая отвращение, испы¬тываемое мыслящим человеком к цивилизации, когда он оценива¬ет ее исключительно с точки зрения личного наслаждения и выдвигает лень в противовес деятельности, которая, как ему подсказывает разум, могла бы сделать его жизнь достойной. Ничтожество этого желания возвратиться в эпоху наивности и невинности достаточно ясно доказывается вышеприведенный картиной примитивного состояния: человек не мог бы в нем сохраниться, потому что оно его не удовлетворяет, еще менее он мог бы быть склонным опять очутиться в тех же условиях существования; так что свое неприглядное настоящее он должен всегда приписывать себе и своему собственному выбору. • История человека в таком изложении могла бы, таким обра¬зом, быть ему полезной для изучения и для самоусовершенство¬вания; ибо она ему показывает, что в своих горестях он не должен был бы винить Провидение, что свои собственные проступки он -также не вправе приписывать первородному греху своих праот¬цов, откуда потомство унаследовало своего рода склонность к подобным греховным деяниям (так как произвольные поступки не могут заключать в себе ничего наследственного), но что совершен¬ные им проступки он вполне основательно должен признать своими собственными и в силу этого считать единственно себя са¬мого виновным во всех бедствиях, происшедших из-за злоупотреб¬ления разумом; ведь человек прекрасно сознает, что при обстоя¬тельствах, подобных тем, в которых жили его отдаленные предки, он поступил бы точно так же и впервые применил бы разум затем, чтобы злоупотребить им (даже вопреки указанию природы). Соб¬ственно физические страдания, если вопрос о моральных устра¬нен, при подсчете заслуг и вины вряд ли дали бы излишек в нашу пользу. И таково заключение философски разгаданной древнейшей человеческой истории: необходимо примириться с Провидением и ходом человеческой деятельности в целом, который направлен не от добра ко злу, но постепенно развивается от худшего к лучшему и успехам которого каждый в своей области призван самой природой посильно содействовать.