Николас Спаркс 
Дорогой Джон

Николас СПАРКС
Дорогой Джон

Мике и Кристин

Выражения признательности

Писать этот роман было и радостно, и сложно. Радостно потому, что, как я надеюсь, мне удалось показать бла городство и цельность натуры тех, кто служит в армии, а сложно потому, что… Ну, если честно, каждая книга дается мне нелегко. К счастью, есть люди, которые существенно облегчают этот процесс, поэтому без долгих церемоний я хочу поблагодарить:
Мою жену Кэт, которую я люблю всем сердцем. Спасибо тебе за терпение, милая!
Моих детей Майлса, Райана, Лэндона, Лекси и Саванну. Спасибо за ваш неиссякаемый энтузиазм, ребята!
Моего литературного агента Терезу Парк. Спасибо за все!
Моего редактора Джейми Рааба. Спасибо за вашу доброту и мудрость!
Нового генерального директора «Хэтчетт бук групп» в США Дэвида Янга, Морин Иджин, Дженнифер Романелло, Харви‑Джейн Коуэл, Шэннон О'Киф, Шэрон Крассни, Эбби Кунс, Денизу Динови, Эдну Фарли, Хауи Сандерса, Дэвида Парка, Флэга, Скотта Швимера, Линн Харрис, Марка Джонсона… С искренней признательностью за ваше дружеское отношение!
Моих приятелей – тренеров и участников легкоатлетической команды «Нью‑Берн хай», побеждавшей как на открытых, так и крытых площадках в чемпионатах на приз штата Северная Каролина: Дейва Симпсона, Филемона Грея, Карджуана Уильямса, Даррила Рейнольдса, Энтони Хендрикса, Эдди Армстронга, Эндрю Хендрикса, Майка Виера, Дэна Кастелоу, Маркса Мура, Райшада Доби, Даррила Барнса, Джейра Уитфилда, Келвина Хардести, Джулиана Картера и Бретта Уитни. Последний сезон был на редкость удачным, парни!

ПРОЛОГ

Ленуар, 2006 год 

Что такое настоящая любовь?
Было время, когда я точно знал ответ. Думал, окружу Саванну любовью более глубокой, чем питаю к себе самому, и будем мы жить долго и счастливо и умрем в один день. Но долго это не продлилось. Однажды она сказала мне, что ключи от счастья – это мечты, воплотившиеся в жизнь, а ее мечты ни на йоту не выходили за привычные рамки – дом, семья… словом, патриархальность. То есть чтобы у меня была постоянная работа, коттедж, обнесенный белым штакетником, и «универсал» или джип, достаточно большой, чтобы возить наших детей в школу, к дантисту, на тренировки по соккеру или на фортепьяно. Детей планировалось двое или трое – Саванна довольно туманно высказывалась на этот счет, но подозреваю, что она предложила бы не мешать природе и предоставить решать это дело Богу. Такая уж она была – имею в виду, религиозная, – и, наверное, отчасти поэтому я на нее запал. Какие бы испытания ни выпадали на долю каждого из нас, я часто представлял, как буду лежать рядом с ней в постели после трудного дня, болтая, смеясь и забывая обо всем на свете в ее объятиях.
Не очень натянуто звучит, а? Ну, если речь идет о двоих любящих?.. Вот и я так думал. И до сих пор в глубине души продолжаю верить в такую возможность, точно зная, что этого никогда не будет. Вскоре уеду отсюда и не вернусь.
Однако сейчас я засяду на стороне холма, выходящей на ее ранчо, и подожду ее появления. Саванна меня не заметит. В армии, знаете ли, учат маскироваться и сливаться с местностью, а я учился хорошо, потому что не испытывал желания пропасть ни за понюх табаку в песках посреди иракской пустыни. Мне требовалось обязательно вернуться в маленький горный городок в Северной Каролине и узнать, как обстоят дела. Когда человек тайно подливает масла в колесики какого‑нибудь механизма, который его в общем‑то и не касается, он испытывает чувство неловкости, почти сожаления, пока не выяснит, чем дело кончилось.
В одном уверен точно: Саванна никогда не узнает, что сегодня я был здесь.
При мысли о ней, такой близкой и такой недосягаемой, в душе поднималось что‑то тоскливое, ноющее, но теперь уж так и будет: я – отдельно, она – отдельно. Мне долго не удавалось смириться с этой простой истиной, ибо на какое‑то время наши судьбы слились в одну, но это было шесть лет и две жизни назад. Нам остались лишь воспоминания, хотя я уже убедился, что мысли о ней обладают чуть ли не физической осязаемостью. В этом мы с Саванной тоже отличаемся друг от друга: если для нее воспоминания как звезды в ночном небе, то мои скорее смахивают на населенную призраками пустоту где‑то между небом и землей. В отличие от Саванны меня мучает вопрос, который я задавал себе тысячи раз после расставания: почему я это сделал? И поступил бы так снова?
Это, видите ли, я разорвал отношения с Саванной.
Листья на деревьях, за которыми я сидел, медленно наливались огненным светом, подсвеченные выглянувшим из‑за горизонта солнцем. Птицы начали свою утреннюю перекличку. Воздух был напоен ароматом сосен и земли, так непохожим на соленую океанскую свежесть моего родного городка. Через некоторое время дверь дома распахнулась, и я увидел ее. Несмотря на разделявшее нас расстояние, я невольно затаил дыхание, когда Саванна вышла навстречу новому рассвету. Сладко потянувшись, она сошла с крыльца и свернула за угол дома. Кораль невдалеке сверкал, как зеленый океан; Саванна прошла в калитку, ведущую на выгон. Послышалось одинокое приветственное ржание, тут же дружно подхваченное другими лошадьми; мне всегда казалось, что Саванна слишком миниатюрная, чтобы так безбоязненно ходить среди этих громадин. Но она всегда ладила с лошадьми, и они ее любили. Полдюжины лошадок, в основном подседельных, пощипывали траву у столбов ограды. Мидас, ее черный в белых «чулках» арабский жеребец, стоял отдельно. Однажды мы ездили верхом. К счастью, обошлось без увечий – я цеплялся за лошадь как за жизнь, а Саванна сидела в седле привычно и чуть ли не расслабленно, будто в кресле перед телевизором. Сейчас она подошла поприветствовать Мидаса – потерла ему нос, шепча что‑то, похлопала по крупу и направилась дальше. Жеребец навострил уши – хозяйка шла к амбару.
Саванна исчезла внутри и вскоре появилась снова, неся два ведра – с овсом, должно быть. Ведра она повесила на столбы ограды, и к ним сразу потрусили две‑три лошади. Хозяйка отступила, чтобы дать им место. Я смотрел, как легкий бриз шевелит волосы Саванны, пока она кладет седло на спину Мидасу, застегивает подпругу и накидывает поводья. Пока Мидас хрупал овсом, она уже подготовила его к прогулке, а через несколько минут вывела с пастбища и потянула к лесной просеке. Саванна выглядела в точности как шесть лет назад. Это, конечно, неправда – я видел ее вблизи в прошлом году и заметил первые тоненькие морщинки вокруг глаз, но волшебный кристалл, через который я на нее смотрю, сохраняет для меня прежнюю Саванну. В моих глазах ей всегда будет двадцать один. А мне было двадцать три, я служил в части, расквартированной в Германии, и даже представить не мог, что через пару лет буду участвовать в военных действиях в Фаллудже и Багдаде и получу ее письмо, которое прочту на железнодорожной станции в Самаве в первые недели иракской кампании. Мне еще только предстояло возвращение домой после событий, которые изменили всю мою жизнь.
Сейчас, в двадцать девять лет, я иногда задумываюсь, правильный ли выбор сделал. Армия стала моей судьбой и единственной жизнью. Не знаю, радоваться или грустить по этому поводу; большую часть времени я перехожу из одного состояния в другое, смотря по погоде, а на все расспросы отвечаю, что я – старый брюзга пехотинец, и нисколько не шучу. Я по‑прежнему живу на военной базе в Германии, на счету, у меня примерно тысяча долларов, и несколько лет не встречался с женщинами. Я больше не занимаюсь серфингом даже в отпуске, зато в выходные вывожу свой «харлей» и еду на север или на юг, в зависимости от настроения. Мотоцикл – единственная вещь высшегб класса, которую я когда‑либо себе покупал, хоть он и стоил целое состояние. Мы с ним идеально подходим друг другу, раз я заделался записным одиночкой. Большинство моих друзей давно дембельнулись, а меня, возможно, скоро снова отправят в Ирак на пару месяцев. По крайней мере на базе ходят такие слухи. Когда я впервые встретил Саванну Линн Кертис – для меня она навсегда останется Саванной Линн Кертис, – я и представить не мог, что моя жизнь сменит курс на сто восемьдесят градусов или что я выберу армейскую карьеру.
Но я встретил Саванну; вот почему моя теперешняя жизньтакая непонятная. Я влюбился в нее, когда мы были вместе, и полюбил еще сильнее за годы разлуки. В нашей истории три части – начало, середина и конец, и хотя для любовных историй это обычное дело, до сих пор не могу поверить, что наша любовь не продлилась вечно.
Мысли о прошлом увлекли меня, и, как всегда, прошлое не замедлило вернуться, зримое и яркое, хоть рукой щупай. И я сам не заметил, как начал вспоминать, с чего все началось: ведь все, что у меня осталось, – это воспоминания.

ЧАСТЬ I

Глава 1

Уилмингтон, 2000 год 

Меня зовут Джон Тайри. Я родился в 1977 году в Уилмингтоне, Северная Каролина, – городке, который страшно гордится самым крупным в штате портом и долгой и яркой историей, но больше достоин удивления как город, появившийся в результате чистой случайности. Конечно, тут прекрасная погода и великолепные пляжи, но Уилмингтон не был готов к накрывшей север волне пенсионеров‑янки, алчущих местечка подешевле, чтобы провести последние золотые денечки. Уилмингтон расположен на довольно узкой косе, ограниченной рекой Кейп‑Фир с одной стороны и океаном – с другой. Семнадцатое шоссе, ведущее к Миртл‑Бич и Чарлстону, делит город на две половины и служит главной уилмингтонской автомагистралью. Помнится, в детстве мы с отцом доезжали от исторической части города у Кейп‑Фир до Райтсвилл‑Бич за десять минут, но с тех пор на шоссе понатыкали столько светофоров и торговых центров, что сейчас дорога занимает около часа, особенно по выходным, когда автостраду наводняют туристы. Райтсвилл‑Бич, раскинувшийся на островке у самого побережья, является северной оконечностью Уилмингтона и Райта – одним из самых популярных пляжей в штате. Дома на дюнах до кретинизма дорогие, тем не менее большинство бунгало сданы на все лето. Внешние отмели могут показаться более романтичными из‑за своей изолированности, диких лошадей и достопамятного полета Райта и Уилбера, но позвольте сказать – большинство людей, которые выбираются на пляж только во время отпуска, чувствуют себя как дома лишь с «Макдоналдсом» или «Бургер‑кингом» под боком, особенно если их детки не жалуют местную кухню, а по вечерам изволят желать развлечений, и их не устраивает скудный выбор из двух‑трех баров.
Как и все города, Уилмингтон местами богат, местами беден. У моего отца была одна из самых стабильных и солидных профессий на планете (он развозил почту), так чтожили мы достойно – не роскошно, нехорошо. Мы не были богачами, но проживали достаточно близко к богатой части города, и я ходил в одну из лучших школ. В отличие от особняков моих друзей наш дом был маленьким и старым, с покосившимся навесом над крыльцом, зато там был великолепный двор, за который дому можно было многое простить. Во дворе рос мощный дуб, и когда мне было восемь лет, в его ветвях я построил домик из обрезков досок, набранных на стройке. Папа мне не помогал (если бы он смог попасть по гвоздю молотком, это можно было смело считать случайностью). Тем же летом я самостоятельно научился серфингу. Наверное, меня должна была удивлять разительная несхожесть наших с отцом характеров, и это служит лишним доказательством того, как мало дети понимают в жизни.
Мы с отцом отличались так сильно, как только могут отличаться два человека. Он был пассивен и склонен к самоанализу, я же вечно пребывал в движении и терпеть не мог одиночества. Он ставил образование во главу угла, а для меня школа была неким подобием клуба отдыха и развлечений плюс уроки физкультуры. У отца была плохая осанка, он шаркал при ходьбе. Я рос прыгучим и ловким и постоянно упрашивал папу засекать время, пока добегу до конца дома и обратно. Я перерос отца уже в восьмом классе и годом позже мог победить его в армрестлинге. Внешне мы тоже ничуть не походили друг на друга. У отца были рыжеватые волосы, светло‑карие глаза и веснушки, а у меня волосы были темные, глаза почти черные, а смуглая кожа становилась еще темнее от загара уже к началу мая. Кое‑кому из соседей наша непохожесть мозолила глаза и не без причины – ведь отец растил меня один. Когда я подрос, то стал обращать внимание на соседские пересуды о том, как моя мать сбежала, когда мне не было и года. Позже я начал подозревать, что мама встретила другого мужчину, но отец никогда этого не подтверждал. Все, что он говорил, – что она совершила ошибку, выйдя замуж совсем молодой, и оказалась не готова к роли матери. Он не презирал и не хвалил ее, но следил, чтобы я упоминал мать в молитвах независимо от того, кто она была или что сделала. «Ты напоминаешь мне ее», – говорил он иногда. До настоящего дня я мало думал о матери и не общался с ней, да и желания такого у меня, если честно, не возникало.
По‑моему, отец был счастлив. Я так говорю, потому что он нечасто проявлял эмоции. Объятия и поцелуи были для меня большой редкостью, да и те поражали своей безжизненностью, словно отец делал что‑то по обязанности, а не пожеланию. Конечно, он любил меня, раз посвятил себя моему воспитанию, но ему было сорок три, когда я родился, и мне иногда кажется, что он скорее годился в монахи, чем в родители. Человек он был наитишайший, почти не задавал вопросов о том, как там мои дела, редко сердился, но и редко шутил. Он жил по заведенному порядку: каждое утро готовил яичницу и тост с беконом, а вечерами слушал мои рассказы о школе за ужином, который сам же и готовил. Отец записывался к дантисту за два месяца, оплачивал счета утром в субботу, заводил стирку днем в воскресенье и уходил из дома каждое утро ровно в семь тридцать пять. С людьми он общался неохотно и много часов проводил один, опуская бандероли и письма в почтовые ящики согласно установленному маршруту. Он не ходил на свидания и не проводил воскресные вечера, дуясь в покер с приятелями. Телефон у нас молчал неделями, а когда звонил, это либо ошибались номером, либо оказывался сетевой маркетинг. Представляю, как тяжело отцу было поднимать меня одному, но он никогда не жаловался, даже когда я его огорчал.
Вечера я проводил один. Покончив с дневными делами, папа удалялся в «берлогу» побыть со своими монетами. Это была его единственная и всепоглощающая страсть. Больше всего он бывал доволен, сидя в «берлоге» и изучая еженедельный информационный «Бюллетень нумизмата», соображая, какую новую жемчужину присоединить к своей коллекции. Строго говоря, собирать монеты из драгоценных металлов начал мой дед. Его кумиром был один балтиморский финансист по имени Луи Элиасберг, единственный, кому удалось собрать все когда‑либо выпущенные монеты Соединенных Штатов, включая вышедшие из употребления, со всеми клеймами Монетного двора. Его коллекция смело могла соперничать с собранием монет Смитсоновского музея, и после смерти моей бабушки в 1951 году дед заболел нумизматикой на пару со своим сыном. Летом они вместе ездили на поезде на предприятия Монетного двора, чтобы получить новые экземпляры из первых рук, или посещали нумизматические выставки на юго‑востоке штата. Со временем дед и отец свели знакомство с монетными дилерами по всей стране. За много лет дед потратил целое состояние на пополнение коллекции и перекупку редких экземпляров. В отличие от Луи Элиасберга дед был не богат – он владел магазином со смешанным ассортиментом на Бурго, прогоревшим, когда по всему городу открылись магазины «Пиггли уиггли», – и не мог тягаться с балтиморским финансистом, но все равно каждый свободный доллар вкладывал в монеты. Дед тридцать лет ходил в одном пиджаке, всю жизнь проездил на одной машине, и я уверен, что отец пошел работать на почту вместо колледжа, потому что ему ни гроша не осталось на немаленькую плату за образование. Дед был белой вороной, и сын пошел в отца – яблочко от яблони, как говорится… Когда старик отошел в мир иной, его последней волей было продать дом, а деньги пустить на покупку новых монет (что папа наверняка сделал бы и без завещания).
К тому времени, когда отец унаследовал коллекцию, она уже был а довольно дорогой. Когда инфляция взлетела до небес и золото подскочило до восьмисот пятидесяти долларов за унцию, коллекция превратилась в маленькое состояние, более чем достаточное для моего бережливого папаши, чтобы спокойно уйти на пенсию, и стоила в несколько раз больше, чем четверть века спустя. Но дед с отцом собирали; монеты неради выгоды, а из охотничьего азарта и ради особой связи, возникшей между ними и скрепившей их родственный союз. Дед и отец находили нечто упоительное и захватывающее в долгом, трудном поиске какой‑нибудь особой монеты, долгожданной находке и всяческих хитростях и ожесточенной торговле с целью приобрести ее по сходной цене. Иногда монета оказывалась по средствам, иногда нет, но все до единого экземпляры, попавшие в коллекцию, были сокровищами. Папа надеялся разделить со мной эту страсть, включая добровольные лишения, связанные с нумизматикой. В подростковом возрасте зимой мне приходилось накрываться несколькими одеялами, спасаясь от холода; новую обувь мне покупали раз в год. На одежду для меня денег не было вообще, и шмотки перепадали разве что от Армии спасения. У отца даже фотоаппарата не было – единственная наша фотография была сделана на нумизматической выставке в Атланте. Знакомый дилер щелкнул нас, когда мы стояли у витрины его павильона, и выслал нам снимок. Много лет фото красовалось на отцовском столе. На снимке папа стоит, обняв меня рукой за плечи, и мы оба сияем от радости: я держу пятицентовик 1926 года столовой бизона, в прекрасном состоянии, который мой отец только что приобрел. Это был один из самых редких пятицентовиков с бизоном, и нам пришлось целый месяц сидеть на хот‑догах и тушеных бобах, потому что монета обошлась дороже, чем рассчитывал отец.
Я не возражал против добровольных лишений – по крайней мере первое время. Когда папа начал рассказывать мне о монетах – я был тогда в первом или втором классе, – он говорил со мной как с равным. Когда взрослый, особенно твой отец, общается с тобой как с ровней, это невероятно подкупающая и заманчивая штука для любого ребенка, и я буквально купался в непривычном отцовском внимании, губкой впитывая новую информацию. Вскоре я уже мог сказать, сколько «двойных орлов» Сен‑Годена отчеканено в 1927 году, а сколько – в 1924‑м, и почему десятицентовик 1895 года, отчеканенный в Новом Орлеане, ценится в десять раз выше, чем монета того же достоинства, выпущенная в том же году в Филадельфии. Кстати, я это до сих пор могу. Однако в отличие от отца я в конце концов перерос страсть к коллекционированию. Монеты были единственной темой, на которую отец был в состоянии говорить, и через шесть или семь лет таких вот уик‑эндов, проведенных с папой, а не с приятелями, я захотел на волю. Как большинство парней, я увлекался спортом, девушками, машинами и в основном музыкой и к четырнадцати годам уже мало времени проводил дома. Одновременно во мне росла обида. Я стал замечать разницу между тем, как живем мы и как живут большинство моих друзей. У всех были карманные деньги на кино или стильные темные очки, а я шарил под диваном в поисках закатившегося четвертака, чтобы позволить себе гамбургер в «Макдоналдсе». На шестнадцатилетие несколько моих приятелей получили автомобили; мой папаша вручил мне серебряный доллар Моргана 1883 года, отчеканенный в Карсон‑Сити, и я, помнится, плакал на нашем продавленном диване, с головой накрывшись одеялом. Мы были единственной семьей в округе без кабельного телевидения и микроволновки. Когда сломался холодильник, папа купил подержанный, самого кошмарного зеленого оттенка из существующих в природе, ни к чему на кухне не подходивший. Мне было неловко приглашать к себе друзей, и в этом я винил отца. Я сознаю, что вел себя как последний говнюк – если уж я так страдал без денег, мог бы косить газоны или браться за разовую работу, например, – но так обстояли дела. Я был слеп, как улитка, и глуп, как верблюд, однако, как ни сожалей сейчас о тогдашней своей незрелости, прошлого не исправишь.
Папа чуял – что‑то изменилось, но не представлял, как наладить ухудшившиеся отношения с сыном. Он прибег к фамильному способу – заговорил о монетах (единственная тема, которую папа мог развивать часами) и по‑прежнему готовил мне завтраки и ужины. Однако отчуждение продолжало расти. Примерно в это время я отдалился и от старых друзей. Они разделились на компании в зависимости оттого, какие фильмы собирались посмотреть или какие новые рубашки купили себе в торговом центре, а я ощущал себя выброшенным на обочину жизни и завистливо наблюдающим, как живут другие. Ну и черт с ними, решил я. В старших классах публика – сборная солянка, вот я и прибился к тем парням, которые на все плевать хотели. Мне ведь тоже ничего не оставалось, как на все плевать. Я начал прогуливать занятия, курить, за драку меня три раза лишали права посещения занятий.
Спорт я тоже забросил. Раньше я играл в футбол, баскетбол и занимался бегом, пока не перешел в десятый класс; и хотя дома отец иногда спрашивал, как мои спортивные успехи, ему явно становилось не по себе, если я начинал подробно рассказывать, – он совершенно не разбирался в спорте и ни в одной команде в жизни не играл. Единственный раз папа пришел на баскетбольный матч, когда я был в десятом классе, и занял место на трибуне – странный лысеющий чудик в поношенной спортивной куртке и не подходящих по цвету носках. Отец не был грузным, но пояс его брюк скрывался между складками на животе, словно он был на третьем месяце беременности. Я почувствовал, что не хочу иметь с ним ничего общего. Мне было так неловко за отца, и после матча я к нему не подошел. За это я собой не горжусь, но уж каков есть.
Дальше – хуже. В одиннадцатом классе мой бунт достиг апогея. За два года оценки у меня значительно снизились – скорее от лени и небрежения, нежели от отсутствия ума (как мне нравится думать). Несколько раз отец ловил меня поздно вечером, когда я пытался незаметно проникнуть в дом (от меня разило, как из бочки). Однажды я прибыл домой с полицейским эскортом после вечеринки, где в открытую употребляли наркоту и спиртное. В наказание папа запер меня дома, и я демонстративно сбежал на две недели к приятелю, разозлившись на него за то, что лезет не в свое дело. Когда я вернулся домой, папа ничего не сказал, а утром на столе меня, как всегда, ждали яичница и тост с беконом. Выпускные экзамены я кое‑как сдал – подозреваю, что незаслуженные удовлетворительные оценки стали своего рода маленькой взяткой за избавление школы от записного хулигана. Я видел, что отец беспокоится: иногда он в своей тихой манере заводил разговор о колледже, но к тому времени твердо решил обойтись без высшего образования: я хотел работу, машину и все материальные блага, которых не видел восемнадцать лет.
Я скрывал правду до конца выпускных, но когда отец узнал, что я не подал заявление о приеме в двухгодичный колледж, он заперся в «берлоге» на весь остаток вечера и на следующее утро ничего не сказал мне за яичницей с беконом. Вечером того же дня он попытался увлечь меня дискуссией о монетах, как за соломинку хватаясь за наше прежнее дружеское общение, которое как‑то незаметно сошло на нет.
– Помнишь, как мы ездили в Атланту, когда ты нашел пятицентовик с бизоном, который мы искали несколько лет? – начал он. – Нас еще тогда сфотографировали. Никогда не забуду, как ты был счастлив. Это напомнило мне о детстве и о моем отце.
Я помотал головой. Все разочарование жизнью, которую вел отец, вдруг рванулось на поверхность.
– Меня достало слушать про монеты! – заорал я на него. – Знать их больше не хочу! Тебе нужно продать чертову коллекцию и заняться чем‑то еще, чем угодно!
Отец промолчал, но до сегодняшнего дня я не забыл выражение муки на его лице. Отвернувшись, он поплелся в свою «берлогу». Я обидел его, и хотя говорил себе, что не хотел, так получилось, я кривил душой. С того дня отец редко заводил речь о монетах. Я тоже помалкивал. Между нами разверзлась пропасть – нам стало нечего сказать друг другу. Через несколько дней я заметил, что наша единственная фотография исчезла со стола, словно отец боялся, что малейшее напоминание о монетах оскорбит мои чувства. В тот момент, пожалуй, так оно и было. Я решил, что отец попросту выбросил снимок, и это меня совершенно не тронуло.
Пока я рос, мне как‑то не приходила в голову мысль пойти в армию, хотя восточная часть Северной Каролины – один из самых густо усеянных военными объектами районов (в нескольких часах езды от Уилмингтона семь военных баз). Я привык считать, что армейская карьера – это для лузеров. Кому охота, чтобы тобой всю жизнь помыкали всякие стриженые шестерки? Вот уж не мне и не моим одноклассникам, кроме разве что некоторых парней, записавшихся на курсы вневойсковой подготовки офицеров резерва. Основная масса зубрилок поступили в университет Северной Каролины или в государственный университет Северной Каролины; те, кто учился неважно, поддержали свое реноме аутсайдеров, перебиваясь кое‑как, попивая пиво, болтаясь по городу и как огня сторонясь любой работы, которая требовала хоть капли ответственности.
Я попал во вторую категорию. За два года после окончания школы я сменил несколько мест работы – собирал на тележку грязную посуду со столов в «Захолустном стейк‑хаусе», отрывал корешки билетов в местном кинотеатре, таскал коробки в «Стэплс», пек блины в «Уофел‑Хаусе» и работал кассиром в двух магазинчиках для туристов, где продают всякий хлам для отдыхающих горожан. Я тратил все заработанные деньги до копейки, питал ноль иллюзий насчет продвижения по служебной лестнице, и рано или поздно меня отовсюду увольняли. Какое‑то время мне было все равно: я жил в свое удовольствие, допоздна катался на серфе, ночевал на работе и вовсю пользовался преимуществами жизни с родителем – не тратил ни цента на оплату квартиры, еду, медицинскую страховку и сбережения на черный день. Впрочем, у других дела шли не лучше. Я не чувствовал себя особенно несчастным, но через какое‑то время начал уставать от такой жизни. Не от катания на серфе, разумеется, – в 1996 году по побережью пронеслись ураганы Берта и Фрэн, обеспечив мне лучшие волны за несколько лет, – но от бесцельного сидения в баре «Лерой» после серфинга. Я начал понимать, что все вечера похожи один на другой: я так и буду пить пиво, изредка встречая в баре кого‑нибудь из бывших одноклассников, и он будет спрашивать, чем я занимаюсь, и я буду отвечать; затем он расскажет, чем занимается сам, и не нужно быть гением, чтобы понять – мы оба на гладеньком шоссе в никуда. Даже если у кого‑то имелось собственное жилье, которого не было у меня, я не верил их признаниям в любви должности копателя канав, или мойщика окон, или перевозчика уличных туалетных кабинок. Я отлично знал, что не о такой профессии они мечтали подростками. Я мог лениться на уроках, но дураком не был.
В тот период я крутил, наверное, с десятком девиц – в «Лерое» всегда много юбок. Большинство романов скоро забылись – я использовал женщин и позволял использовать себя без малейшего сердечного трепета. Лишь связь с девушкой по имени Люси продлилась дольше двух месяцев, и незадолго до неминуемого разрыва я даже начал думать, что влюблен в нее. Она была студенткой университета Северной Каролины в Уилмингтоне, на год старше меня, и после выпуска желала работать в Нью‑Йорке.
– Ты мне небезразличен, – сказала Люси в нашу последнюю ночь. – Но у нас с тобой разные цели. Ты способен на многое, но по какой‑то причине тебя устраивает тупо дрейфовать. – После паузы она продолжила: – И потом, я даже не знаю, как ты ко мне на самом деле относишься.
Возразить было нечего – Люси была права. Вскоре она улетела, не утруждая себя прощанием. Через год я ей позвонил, выпросив телефон у ее родителей. Мы говорили минут двадцать. Люси сообщила, что обручилась с поверенным и что свадьба в июне.
Телефонный разговор задел меня сильнее, чем я ожидал. Я позвонил Люси как раз в тот день, когда меня в очередной раз уволили, и я пошел утешаться в «Лерой», где отиралась все та же компания лузеров. Я вдруг почувствовал, что не хочу терять еще один вечер, притворяясь, что все у меня в жизни хорошо. Я купил упаковку пива и пошел на пляж. Впервые за много лет я серьезно задумался, как жить дальше, и даже засомневался, не стоило ли последовать совету отца и поступить хоть в двухлетний колледж, однако я настолько отошел от школы и учебы вообще, что идея показалась мне нелепой и чуждой. Зовите это удачей или роковым стечением обстоятельств, но как раз в эту минуту мимо пробежали два морских пехотинца, молодые, подтянутые, приятно уверенные в себе. Если они так могут, сказал я себе, то и я смогу.
Я обдумывал все это пару дней и наконец поставил папу в известность о своем решении (не то чтобы обсудил с ним свои планы – к тому времени мы уже не разговаривали). Вечером я зашел в кухню: папа, как обычно, сидел за столом, – и вдруг увидел отца словно впервые. От его шевелюры мало что осталось, редкие волосы, сохранившиеся над ушами, заметно серебрились. Он скоро должен был пойти на пенсию, и меня больно кольнула мысль, что я не имею права подвести отца после всего, что он для меня сделал.
Вот так я пошел в армию. Сначала хотел поступить в морскую пехоту, потому что именно морпехов знал лучше всего – в Райтсвилл‑Бич яблоку негде было упасть от стриженых здоровяков с базы Л ежен или с Черри‑Пойнт, однако, когда пришло время, выбрал армию. Я глубокомысленно рассуждал, что автомат мне все равно дадут, но в дело вмешался случай: когда я явился на пункт вербовки новобранцев в морскую пехоту, оказалось, что офицер ушел на обед, а его коллега, ведавший набором в армию (его офис располагался на той же улице, почти напротив), оказался на месте. Мое решение было скорее спонтанным, чем обдуманным, но я лихо расписался на пунктирной линии четырехлетнего контракта. Прощаясь, офицер похлопал меня по спине и поздравил, и я, идя к двери, с любопытством соображал, во что, собственно, ввязался. Это произошло в конце 1997 года, и было мне двадцать лет.
Тренировочный лагерь для новобранцев в Форт‑Беннинге оказался именно такой дырой, как я и представлял. Весь уклад, казалось, призван был унизить нас и промыть мозги, дабы мы беспрекословно подчинялись приказам, какими бы идиотскими они ни казались. Но я адаптировался быстрее, чем многие. Пройдя лагерное чистилище, я выбрал пехоту, и следующие несколько месяцев мы провели на военных учениях в Луизиане и старом добром Форт‑Брэгге, где изучали самые эффективные способы убивать людей и ломать вещи. Через некоторое время мою часть в составе Первой пехотной дивизии послали в Германию. Я ни слова не знал по‑немецки, но это мне не мешало: практически все, с кем приходилось иметь дело, говорили по‑английски. Сперва было легко, потом началась армейская жизнь. Я провел семь препаршивых месяцев на Балканах – сперва в Македонии в 1999‑м, затем в Косово, где оставался до конца весны 2000 года. Платили нам скудно, но, учитывая отсутствие расходов на квартплату, еду и вообще что‑либо, на что мне захотелось бы расходовать полученные чеки, на моей карточке скопилась кое‑какая сумма – не много, но достаточно.
Первый отпуск я провел дома, заскучав до полного озверения. Второй отпуск провел в Лас‑Вегасе: там вырос один из моих приятелей, и мы втроем разнесли квартиру его родителей. В Beгace я спустил большую часть своих сбережений. Третий отпуск я решил снова провести дома, нуждаясь в каком‑то перерыве после Косово и надеясь, что привычная скука окажется целительной. По причине значительной удаленности мы с отцом редко перезванивались, однако папа регулярно писал мне письма, причем на конверте неизменно красовался почтовый штемпель с первым числом каждого месяца. Папины письма не были похожи на те, что получали мои товарищи от матерей, сестер или жен: ничего задушевно‑сентиментального, ничего, позволяющего предположить, что отец по мне скучает, и ни единого слова о монетах. Папа писал о переменах в нашем районе, в основном о погоде. Когда в письме с Балкан я описал неслабую переделку со стрельбой, в которой мы побывали, папа ответил что‑то вроде «рад, что ты, сынок, выжил», но и только. По тщательному подбору фраз я понял – отец не хочет слышать об опасных вещах, которыми занимаюсь. Его ужаснуло, что я побывал в опасной передряге, поэтому мне пришлось пропускать леденящие кровь подробности. С тех пор я писал, что караульная служба, без сомнения, самая скучная штука на свете и что единственным моим развлечением много недель было гадать, сколько сигарет напарник выкурит за вечер. Каждое письмо папа заканчивал обещанием скоро написать и ни разу меня не подвел. Спустя много лет я пришел к выводу, что до лучших сторон отцовского характера мне, пожалуй, никогда не дорасти.
За три года в армии я повзрослел. Да, опять избитое клише – пошел в армию мальчишкой, вернулся мужчиной и все такое. Но военная служба любого заставит поумнеть, особенно пехотинца. Тебе доверяют снаряжение, которое стоит целое состояние, от тебя многое зависит, и если ты облажался, тебя ждет наказание куда серьезнее, чем отправиться спать без ужина. Конечно, в армии слишком много бумажной работы и скуки, практически все курят и не в состоянии сказать и фразы, не приправив ее крепким словцом, у каждого под койкой коробка с грязными журнальчиками, и приходится вытягиваться в струнку перед не нюхавшими пороху выпускничками курсов вневойсковой подготовки офицеров резерва, уверенными, что у пехотинцев вроде нас ай‑кью неандертальца. Но ты волей‑неволей усваиваешь самый важный урок – у каждого в жизни есть обязанности, и лучше выполнять их как следует. Получив приказ, ты не имеешь права сказать «нет» – на кон поставлены многие жизни. Одно неверное решение, и твой товарищ может погибнуть. На этом стоит армия. Многих удивляет, как это солдаты могут день за днем рисковать жизнью или воевать за то, во что не верят. Верят не все, это так. Мне довелось работать с людьми, наверное, всех оттенков спектра политических убеждений. Среди солдат попадались те, кто ненавидел армию, и те, кто бредил военной карьерой, приходилось иметь дело и с гениями, и с идиотами, но когда прекращают говорить политики и начинают говорить пушки, мы делаем то, что делаем, друг для друга. Ради нашей дружбы. Не ради страны, не ради патриотизма, не потому, что мы запрограммированные на убийство киборги, но ради товарища, стоящего рядом с тобой. Сражаешься за своего друга, чтобы он выжил, а он бьется за тебя, и вся армия построена на этой простой истине.
Словом, как уже сказано, я повзрослел и изменился. Когда уходил в армию, я курил и в Форт‑Брэгге выкашлял и выплюнул чуть не целое легкое, но в отличие практически от всех в нашей части бросил курить и не притрагивался к сигаретам больше двух лет. Я почти завязал с выпивкой – одной‑двух бутылок пива в неделю стало достаточно (вообще целый месяц легко мог прожить без капли спиртного). Мой послужной список был безупречен: меня повысили с рядового до капрала, а через шесть месяцев – до сержанта, и я открыл в себе новую способность – руководить. Я водил людей в бой, мой взвод участвовал в пленении одного из самых известных военных преступников на Балканах. Мой командир рекомендовал меня в офицерскую кандидатскую школу в Форт‑Беннинге, и я колебался, не пойти ли и впрямь учиться на офицера. Однако иногда это означает лишь дополнительную бумажную работу и писанину, а к этому у меня душа не лежала. Кроме серфинга, до поступления в армию я несколько лет не занимался спортом. К третьему отпуску, однако, я оброс двадцатью фунтами мышц и распрощался с дряблым животом. Большую часть свободного времени я проводил, бегая, боксируя, поднимая штангу и размахивая гантелями на пару с Тони, качком из Нью‑Йорка, который не умел разговаривать иначе как криком, клялся, что текила – афродизиак, и был моим лучшим другом во всей армии. Тони уговорил меня сделать татуировки на предплечьях, как у него, и с каждым днем воспоминания о прошлой жизни становились все более далекими и туманными.
Еще я много читал. В армии хватает времени для чтения; книги ходили по всей казарме, пока обложки вконец не истреплются; перечитав все, я шел в библиотеку. Только не подумайте, что я заделался ботаником – я не увлекался Чосером, Прустом, Достоевским и другими давно умершими гениями. В основном читал детективы, триллеры, романы Стивена Кинга и пристрастился к Карлу Хайасену – язык его произведений отличался особой легкостью и юмором. Замечу в скобках – если бы эти книги читали в школах на уроках английского, мировая популярность американских авторов заметно возросла бы.
В отличие от большинства товарищей я сторонился женщин. Странно, правда? Лучшие молодые годы, занятие, стимулирующее выработку тестостерона, – что может быть естественнее, чем разрядить напряжение с помощью женщины? Но это было не для меня. Некоторые из наших встречались и даже женились на местных, когда мы стояли в Вюрцбурге, но я имел возможность убедиться, что эти браки редко оказывались прочными. С военными вообще трудно в смысле совместной жизни – поверьте, я наслушался о разводах, – и хотя не возражал бы против общества какой‑нибудь особенной девчонки, мне такие не попадались. Тони этого в упор не понимал.
– Ну составь ты мне компанию! – умолял он. – Никогда тебя не допросишься!
– Нет настроения.
– Как это – нет? Сабина клялась, что ее подружка – красавица. Высокая блондинка и любит текилу.
– Возьми с собой Дона. Он всегда готов.
– Кастелоу? Обойдется. Сабина его терпеть не может Я промолчал.
– Пошли, развеемся немного!
Я покачал головой, думая, что скорее соглашусь сидеть в одиночестве, чем снова подамся в прежние охламоны, но тут же в голову пришла мысль, не суждено ли и мне долгие годы жить монахом а‑ля папаша.
Зная, что меня не переубедить, Тони не скрыл своего отвращения, бросив по пути к выходу:
– Иногда я тебя просто не понимаю!

В аэропорту отец меня сперва не узнал и даже подскочил, когда я тронул его за плечо. Папа оказался меньше ростом и худее, чем я запомнил. Вместо объятий он пожал мне руку и осведомился, как прошел полет. Ни один из нас не знал, что еще говорить, и мы пошли из терминала к машине. Знакомая обстановка казалась чужой и непривычной, и я ощутил какое‑то нетерпеливое раздражение, совсем как в прошлый отпуск. Запихивая сумку в багажник, я заметил на бампере доисторического «форда‑эскорт» стикер с надписью «Поддержим наши войска!». Не знаю, как в действительности к этому относился отец, но мне было приятно увидеть этот слоган.
Дома я сложил вещи в своей старой комнате, где все было на привычных местах, включая пыльные трофеи на полке и припрятанную полупустую бутылку «Дикой индейки» в выдвижном ящике с бельем. Остальной интерьер тоже не претерпел ни малейших изменений: диван в гостиной по‑прежнему был накрыт одеялом, ядовито‑зеленый холодильник не сочетался ни с чем на кухне, и телевизор кое‑как ловил все те же четыре канала. Папа варил спагетти. В пятницу всегда были макароны. За ужином я попытался завязать разговор.
– Приятно все‑таки вернуться под родной кров, – начал я.
Улыбка отца была мимолетной.
– Хорошо, – сказал он, отпил молока – за ужином мы всегда пили молоко – и сосредоточенно уткнулся в свою тарелку.
– Помнишь Тони? – продолжал я. – Кажется, я о нем писал? Так вот тебе новость – он влюбился. Ее зовут Сабина, и у нее шестилетняя дочь. Я говорил ему, что это не самый удачный вариант, но он и слушать ничего не хочет.
Папа тщательно трусил пармезан на свои макароны, стараясь ровно распределить сыр по спагетти, не пропустив ни сантиметра.
– О! – сказал он. – О'кей.
После этого мы молчали. Я поел. Выпил молока. Еще поел. На стене тикали часы.
– Небось радуешься, что в этом году пойдешь на пенсию? – предположил я. – Только подумай, будешь путешествовать, увидишь мир…
Я едва не сказал, чтобы он приехал навестить меня в Германии, но вовремя остановился. Я знал, что отец не поедет, и не хотел ставить его в неловкое положение. Мы одновременно накручивали спагетти на вилки, пока отец обдумывал ответ.
– Я не знаю, – сказал он наконец.
Я бросил попытки его разговорить, и остаток ужина единственными звуками, раздававшимися в кухне, было звяканье вилок о тарелки. Доев спагетти, мы разошлись по разным комнатам. Порядком устав с дороги, я завалился спать и просыпался каждый час, как привык на базе. К тому времени, как я встал утром, папа уже ушел на работу. Я поел, почитал газету, безуспешно попытался дозвониться приятелю, затем извлек из гаража свою доску для серфинга и поплелся на пляж. Волны были низкие, но мне было все равно – я не катался на доске три года и сперва был неуклюж, невольно жалея, что наша военная база расположена не на побережье.
Это было начало июня 2000 года. Погода установилась жаркая, и морская вода приятно освежала. Балансируя на волночках, с моего наблюдательного пункта на доске я видел, как народ перетаскивает вещи в летние домики на дюнах. Как я уже говорил, Райтсвилл‑Бич всегда переполнен семьями, снимающими коттеджи на неделю‑две, но иногда сюда приезжают студенты из Чапел‑Хилла или Роли. Меня интересовали как раз последние. Позади одного из домов у пирса группа молодых девушек в бикини занимала места на деревянном настиле. Некоторое время я наблюдал за ними оценивающим взглядом, но затем поймал следующую волну и остаток дня провел, забыв обо всем, кроме моего маленького водного мира.
Я подумывал сходить по старой памяти в «Лерой», но рассудил, что на этом фронте без перемен, поэтому купил бутылку пива в киоске на углу и уселся на пирсе любоваться солнечным закатом. Большинство удивших с пирса рыбаков уже ушли, а немногие оставшиеся разбирали улов, выбрасывая в воду то, что похуже. Через некоторое время океан из свинцово‑серого стал огненно‑оранжевым, затем желтым. В бурунах за пирсом я видел, как пеликаны катаются на спинах дельфинов, игравших в волнах. Я знал, что сегодня первая ночь полнолуния – боевой опыт учит подмечать такие вещи почти бессознательно. Я бездумно смотрел вокруг, отпустив мысли на волю и предоставив им бродить где хочется. Поверьте мне, романтическое знакомство было последним, о чем я тогда думал.
В этот момент я и заметил ее – она шла по пирсу. Вернее, по пирсу шли две девушки: высокая тонкая блондинка и красивая брюнетка, обе моложе меня. Студентки, решил я. Девушки были в шортах и майках, а брюнетка несла большую вязаную сумку – из тех, которые люди берут с собой, когда собираются провести на пляже несколько часов с детьми.
– Привет, – сказал я, когда они подошли близко. Заигрывать я явно разучился – ответа можно было не ждать.
Блондинка подтвердила правоту моих предположений, саркастически покосившись на лежавшую рядом доску для серфинга и пиво у меня в руке. Однако брюнетка меня удивила.
– Привет, незнакомец, – отозвалась она с улыбкой и показала на доску: – Надеюсь, волны сегодня были хорошие?
Вопрос застал меня врасплох – в голосе говорившей звучала неожиданная доброта. Они с подругой прошли до конца пирса, и я не отрываясь смотрел, как брюнетка облокотилась на перила. Я поколебался, не подойти ли толком представиться, но решил не подходить. Они были не в моем вкусе. Вернее, это я был героем не их романа. И я отпил хороший длинный глоток из бутылки, решив девиц игнорировать.
Решать я мог сколько угодно, но мой взгляд то и дело сам собой возвращался к брюнетке. Я пытался не слушать, о чем они говорили, но у блондинки оказался на редкость пронзительный голос. Она без умолку трещала о каком‑то парне по имени Брэд, и как сильно она его любит, и что их университетский женский клуб лучший в Северной Каролине, и что вечеринка по случаю окончания курса удалась на славу, и что брюнетка должна непременно присоединиться к ним в следующем году, и что многие ее подруги путаются с самыми скверными мальчиками из общежития, а одна даже забеременела и сама виновата, ибо ее предупреждали. Брюнетка говорила мало – я даже не понял, забавляется она или тяготится беседой, но иногда она смеялась, и в ее голосе мне снова чудилось нечто дружеское и понимающее, вызывающее мысли о возвращении домой, что, разумеется, не имело никакого смысла. Отставляя пустую бутылку, я заметил, что сумку брюнетка пристроила на перила.
Они стояли там минут десять, прежде чем на пирсе появились два парня – тоже студенты, как я решил, – в оранжевой и розовой рубашках‑лакоста навыпуск поверх бермудов и с открытыми бутылками пива в руках. У меня мелькнула мысль, что это наверняка Брэд, о котором говорила блондинка, и его приятель. Приближаясь, они перешли на бесшумный скрад, желая напугать девушек. Я так и ждал, что после краткого взрыва удивления, дополненного визгом и парой шлепков по рукам, вся компания отправится с пирса на поиски развлечений, смеясь, хихикая и занимаясь всем, чем занимаются студенческие парочки.
Так бы и произошло, потому что парни повели себя в точности как я предположил. Подобравшись поближе, они с оглушительным воплем схватили девушек, те вскрикнули, и последовала непродолжительная раздача дружеских шлепков. Парни ухали и гикали от удовольствия, а Розовая Рубашка расплескал пиво. Он привалился спиной к перилам рядом с сумкой, удобно облокотившись на перекладину и скрестив ноги.
– Эй, костерок будет готов через пару минут, – сказал Оранжевая Рубашка, обнимая блондинку и целуя ее в шею. – Пойдем, что ли?
– Пойдем? – спросила блондинка у товарки.
– Да, – ответила та.
Розовая Рубашка оттолкнулся от перил, но, видимо, задел сумку, потому что она перекосилась и через секунду сорвалась с перил. Раздался всплеск, словно в воде играла рыба.
– Что это было? – спросил он, повернувшись.
– Моя сумка! – выдохнула брюнетка. – Ты ее столкнул!
– А, ну извини, – сказал парень без особого огорчения.
– Там же кошелек! Он нахмурился:
– Я же извинился!
– Вы должны достать сумку, пока она не пошла ко дну!
Студентики словно окаменели. Я видел, что ни у одного из них нет ни малейшего намерения прыгать в воду. Во‑первых, сумку они скорее всего не найдут. Во‑вторых, придется возвращаться на берег вплавь, а врачи не рекомендуют лезть в воду после принятия на грудь, что, очевидно, имело место. Наверное, брюнетка тоже прочла что‑то такое на лице Розовой Рубашки, потому что обеими руками взялась за перила и поставила ногу на нижнюю перекладину.
– Не будь дурой, сумка пропала! – урезонивал ее Розовая Рубашка. – Кто нормальный отсюда сиганет?
А вдруг там акулы? Подумаешь, кошелек, я тебе новый куплю!
– Там все мои деньги!
Конечно, нечего было вмешиваться не в свое дело, но все, о чем я думал, вскакивая на ноги и бросаясь к краю пирса, – а, была не была…

Глава 2

Полагаю, читатель ждет объяснений, почему я прыгнул в волны, чтобы достать сумку. Уверяю вас, не потому, что хотел заработать ореол героя, произвести впечатление или, еще того меньше, вернуть ей деньги. Причиной моего поступка была искренность ее улыбки и тепло смеха. Еще в прыжке я ругал себя за некстати проявленную сентиментальность, но было поздно. Врезавшись в воду, я погрузился в глубину, но тут же, как пробка, выскочил на поверхность. Четыре лица смотрели на меня над перилами. Розовая Рубашка был явно раздосадован.
– Где она? – крикнул я вверх.
– Вон там! – ответила брюнетка. – Кажется, я ее вижу. Она тонет…
Минуту я высматривал сумку под водой в тусклом свете угасавшего дня, борясь с океанским прибоем, который твердо решил впечатать меня в пирс, но в конце концов схватил ее и поплыл, держа сумку над водой, хотя она уже промокла. Волны сделали заплыв до берега менее трудным, чем я ожидал. Иногда я поглядывал вверх и видел, как четыре человека идут к берегу по пирсу наравне со мной.
Наконец я почувствовал под ногами дно и кое‑как выбрался на сушу. Потряс головой, вытряхивая воду из волос, пошел вверх по песку и встретил четверку на пляже. Я протянул сумку:
– Вот, держите.
– Спасибо, – сказал брюнетка. Наши глаза встретились, и, клянусь, я услышал, как что‑то щелкнуло, словно ключ повернулся в замке. Поверьте, я не романтик, никогда не верил в любовь с первого взгляда и до сих пор не верю, но в тот момент я реально что‑то почувствовал и не смог отвести взгляд.
Вблизи она оказалась еще красивее, но дело даже не в том, как она выглядела, а в том, какой она была. И дело не только в ее улыбке, открывавшей немного широко поставленные белые зубы, но в непринужденности, с которой она заправила за ухо выбившуюся прядь волос, в легкости, с которой она держалась.
– Вы не обязаны были это делать, – сказала она с легким удивлением в голосе. – Моя сумка, мне и доставать.
– Да, я видел, как вы готовились прыгнуть, – кивнул я.
Она склонила голову набок.
– Не смогли противостоять спонтанному порыву помочь женщине в беде?
– Вроде того.
Секунду она оценивала мой ответ, затем занялась сумкой: начала вынимать оттуда содержимое: длинный плоский кошелек‑бумажник, темные очки, козырек от солнца, крем от загара – и складывать все это добро на руки блондинке. Опустошив сумку, хозяйка выкрутила ее, как белье.
– Твои фотографии промокли, – с сожалением сказала блондинка, открыв бумажник.
Брюнетка не обратила внимания на ее слова, продолжая выжимать сумку, скручивая ее то так, то эдак. Наконец она осталась довольна результатом и снова побросала вещи в сумку.
– Еще раз спасибо, – сказала она с заметным тягучим акцентом. Наверное, выросла в горах возле Буна или на западе штата, на границе с Южной Каролиной.
– Не за что, – пробормотал я, но не двинулся с места.
– Эй, может, он ждет вознаграждения, – вмешался Розовая Рубашка нарочито громким голосом.
Брюнетка взглянула на него и снова посмотрела на меня:
– Вам нужно вознаграждение?
– Нет. – Я отрицательно махнул ладонью. – Рад был помочь.
– Я всегда знала, что рыцарство не умерло, – объявила брюнетка. Я ждал издевательских ноток в ее голосе, но не услышал ничего похожего на насмешку.
Оранжевая Рубашка, прижимавший к себе блондинку, смерил меня взглядом, задержавшись на ежике волос.
– Морская пехота? – поинтересовался он. Я покачал головой:
– О нет, я не один из «избранных и гордых». Я хотел реализоваться по максимуму и пошел в армию.
Брюнетка засмеялась. В отличие от моего отца она иногда смотрела рекламу.
– Меня зовут Саванна, – сказала она, протянув руку. – Саванна Л инн Кертис. А это Брэд, Рэнди и Сьюзен.
– Джон Тайри, – сказал я, пожав протянутую руку, теплую и мягкую, как бархат, с внешней стороны, но с ощутимыми мозолями на ладони. Я вдруг осознал, как давно не притрагивался к женщине.
– По‑моему, я должна вас как‑то отблагодарить.
– Вовсе нет!
– Вы уже ели? – спросила она, не обратив внимания на мой ответ. – Мы как раз собирались устроить пикник, а потом пойти куда‑нибудь, благо мест хватает. Хотите с нами?
Парни переглянулись. Розовая Рубашка заметно помрачнел, что, признаюсь, подняло мне настроение. «Эй, может, он ждет вознаграждения»! Ну и поц!
– Правда, пойдем с нами, – выдавил Брэд, причем в его голосе не слышалось ни малейшего восторга. – Будет весело. Мы снимаем бунгало рядом с пирсом. – Он указал на один из домиков на пляже, где с полдюжины людей отдыхали на открытой веранде.
У меня не было желания делить компанию со студентами, но Саванна так тепло улыбнулась мне, что слова вылетели прежде, чем я спохватился.
– Хорошая идея. Только заберу доску с пирса и приду.
– Тогда там и встретимся, – встрял Рэнди и сделал шаг к Саванне, но она не обратила на него внимания.
– Я пойду с вами, – сказала мне Саванна. – Это самое меньшее, что я могу сделать. – Она поправила сумку на плече. – Ну, всем до скорого, да?
Мы направились к песчаной дюне, где начиналась лестница на пирс. Ее друзья помедлили минуту, но когда Саванна пошла за мной след в след, медленно повернулись и побрели по пляжу. Уголком глаза я заметил, что блондинка обернулась через плечо Брэда и проводила нас взглядом. Рэнди тоже угрюмо посмотрел нам вслед. Я не был уверен, заметила ли что‑нибудь Саванна, но когда мы отошли на несколько шагов, она сказала:
– Сьюзен, наверное, решила, что я с ума сошла.
– Почему?
– Потому что пошла с тобой. По ее мнению, Рэнди для меня идеальный кавалер. Сьюзен с самого приезда пытается свести нас в парочку, вот он за мной целый день по пятам и ходит.
Я кивнул, не зная, что отвечать. Полная сияющая луна медленно выплыла из‑за горизонта. Саванна засмотрелась на нее. Волны, разбивавшиеся о берег, высоко рассыпая брызги, горели серебром, словно озаряемые вспышкой огромного фотоаппарата. Мы дошли до пирса. Перила были шершавыми от песка и соли, деревянные ступени, выбеленные солнцем и ветрами, уже начинали трескаться. Лестница заскрипела под нашими ногами.
– Где ты служишь? – спросила она.
– В Германии. Приехал на пару недель навестить отца. А ты откуда‑то из горных районов, как я понимаю?
– Из Ленуара, – удивилась она и уставилась на меня. – А‑а, мой акцент, да? То есть ты хочешь сказать, что я из провинции?
– Вовсе нет!
– А я – да, в смысле, из самого натурального захолустья. Я выросла на ранчо. У меня действительно акцент, но некоторые находят его очаровательным.
– Да, Рэнди тоже так считает.
Это сорвалось с языка, прежде чем я успел сдержаться. Возникла неловкая пауза. Саванна провела рукой по волосам.
– Рэнди производит впечатление приличного молодого человека, – сказала она после паузы. – Но я плохо его знаю. Я вообще мало знакома с обитателями нашего коттеджа, кроме Тима и Сьюзен. – Она отмахнулась от москита. – С Тимом ты сегодня познакомишься – отличный парень, вы поладите. С ним все ладят.
– Вы приехали отдохнуть недельку на море?
– Вообще‑то месяц, но не отдыхать. Мы волонтеры программы «Жилье для людей», приехали строить дома. Моя семья уже много лет участвует в этой программе.
Видно было, как коттедж понемногу оживает в темноте. Начали появляться люди, включили музыку, то и дело раздавались взрывы смеха. Брэда, Сьюзен и Рэнди окружили многочисленные приятели и приятельницы, потягивавшие пиво. Вид у них был отнюдь не как у доброхотов и радетелей за благо общества; скорее они смахивали на богатеньких студентов, которые хотят хорошо провести время и склеить смазливого представителя противоположного пола. Заметив выражение моего лица, Саванна проследила за моим взглядом.
– Стройка начнется в понедельник. Они вскоре поймут, что наша миссия вовсе не праздник и игры.
– Я ничего и не говорю…
– Зато как смотришь… Но ты прав, большинство из них присоединились к программе в первый раз, да и то – чтобы было что написать в резюме, выпуск не за горами. Они понятия не имеют, сколько труда от них потребуется. Но с другой стороны, наша цель – построить дома, и они будут построены. Так всегда бывает.
– Ты уже занималась этим раньше?
– Каждое лето с шестнадцати лет. Сначала ездила от нашей церкви, а когда переехала в Чапел‑Хилл, мы создали группу там. То есть это Тим основал группу. Он тоже из Ленуара. В этом году окончил колледж, а осенью продолжит учиться уже на магистра. Я его сто лет знаю. Вместо того чтобы летом торчать дома, помогая по хозяйству, или идти на студенческую практику, мы решили предоставить другим шанс сделать мир лучше. Коттедж снимаем в складчину, собственные расходы каждый тоже оплачивает сам, стройка благотворительная. Вот почему было так важно получить сумку обратно. Иначе мне целый месяц нечего было бы есть.
– Я уверен, друзья не дали бы тебе оголодать.
– Но это было бы нечестно! Они уже и так заняты стоящим делом, этого более чем достаточно.
Оскальзываясь, ступни погружались в сухой теплый песок.
– Почему Уилмингтон? – спросил я. – Для чего приезжать строить дома сюда, а не в Ленуар или Роли?
– Из‑за пляжа. Ты же знаешь, каковы люди. Довольно трудно добиться от студентов согласия бесплатно работать целый месяц, но задача сильно облегчается, если стройка у моря. А чем больше людей соберешь, тем больше сделаешь. В этом году в нашу группу записались тридцать человек.
Я кивнул, думая о том, как близко от меня она идет.
– Ты тоже выпускница?
– Нет, мне остался последний курс. Специальность – коррекционное образование.
– Я как раз хотел спросить.
– Я так и поняла. Студентов все об этом спрашивают.
– А мне часто задают вопрос, нравится ли мне в армии.
– И как, нравится?
– Не знаю.
Саванна засмеялась. Смех у нее оказался таким мелодичным, что мне захотелось услышать его снова.
Мы дошли до конца пирса. Я поднял свою доску для серфа, а пустую пивную бутылку бросил в мусорную урну и услышал, как она брякнула внутри. Звезды поднялись выше и сияли у нас над головами. Дома со светящимися окнами, протянувшиеся вдоль дюн, напоминали фонари из тыквы, что делают на Хэллоуин.
– Можно спросить, почему ты завербовался в армию? Ну, раз ты не знаешь, нравится тебе там или нет?
Секунду я обдумывал, что ответить, маскируя нерешительность тем, что перехватил доску другой рукой.
– Думаю, правильный ответ – в то время мне это требовалось.
Саванна подождала, не прибавлю ли я что‑нибудь, а когда не прибавил, она просто кивнула.
– А что, хорошо вернуться домой на побывку?
– Без сомнения.
– А уж отец‑то твой как рад!
– Вроде того.
– Наверняка рад. Не сомневаюсь, он очень гордится таким сыном.
– Может быть.
– Ты говоришь так, словно не уверен в его чувствах.
– Нужно знать моего отца, чтобы понять. Он не очень‑то разговорчив.
В темных глазах девушки отразилась луна, и голос зазвучал мягче.
– Отцу не обязательно говорить вслух, что он гордится тобой. Иногда это проявляется иначе.
Я задумался – очень хотелось надеяться, что это правда, – но мои размышления прервал громкий вопль, донесшийся от дома. Возле костра резвилась парочка: парень, крепко обняв девушку, подталкивал ее вперед, она, хохоча, отбивалась. Брэд и Сьюзен обжимались неподалеку, а вот Рэнди как сквозь землю провалился.
– Значит, ты почти не знаешь людей, с которыми придется жить целый месяц?
Саванна отрицательно покачала головой – гладкие пряди волос разлетелись по плечам – и снова поправила непослушную прядку.
– Не очень близко. Большинство из них я впервые увидела во время записи, а второй раз – сегодня. Кого‑то я могла видеть в студгородке. Между собой они хорошо знакомы по всяким студенческим братствам и женским клубам, а я до сих пор живу в общежитии. Однако состав подобрался хороший.
Услышав ее ответ, я сделал вывод: Саванна относится к разряду таких людей, которые никогда не скажут плохого о других. Ее уважение к окружающим показалось мне живительно‑приятным и зрелым, но совсем не удивительны м. Это было частью той не поддающейся объяснению особости, которую я почувствовал в Саванне с первой минуты, – своеобразного стиля, выделявшего ее из остальных.
– Сколько тебе лет? – спросил я, когда мы подошли к коттеджу.
– Двадцать один исполнился в прошлом месяце. А тебе?
– Двадцать три. У тебя есть братья, сестры?
– Нет, я единственный ребенок. Родители живут душа в душу, уже серебряную свадьбу справили. А у тебя?
– То же самое, за исключением того, что наша семья состоит из отца и меня.
Я ожидал расспросов о том, куда же делась моя мать, но, к моему удивлению, ничего такого не последовало. Саванна лишь полюбопытствовала: – Это отец научил тебя серфингу?
– Нет, я научился сам, еще в детстве.
– Ты здорово катаешься. Я за тобой наблюдала. Скользишь с такой легкостью, с такой грацией – даже самой захотелось.
– С удовольствием тебя научу, – вызвался я. – Это нетрудно. Я буду на пляже завтра.
Саванна остановилась и пристально посмотрела на меня.
– Только не надо давать обещаний, которые не собираешься выполнять. – Она взяла меня под руку – у меня тут же отнялся язык – и потянула к большому костру. – Ну что, готов к знакомству с новыми людьми?
Я с трудом сглотнул, удивляясь неожиданной сухости в горле, – такого со мной еще не бывало.

* * *

Дом был одним из стандартных трехэтажных чудищ с полуподземным гаражом и шестью‑семью спальнями. Первый этаж окружала веранда с массивным деревянным настилом. С перил свисали полотенца, из ярко освещенных комнат слышался гул голосов – похоже, жильцы говорили все вместе на самые разные темы. На гриле, вынесенном на веранду, судя по запаху, жарились хот‑доги и цыплята. За процессом следил парень без рубашки, но в широких штанах – видимо, косил под городского крутого. На крутого он объективно не тянул и впечатление производил самое комичное.
На песке в неглубокой яме горел большой костер. Вокруг на стульях сидели девушки в не по размеру больших спортивных фуфайках, строя абсолютное безразличие к стоявшим рядом парням. Парни якобы случайно принимали позы, подчеркивавшие размер их бицепсов или скульптурный пресс, и делали вид, что не замечают девушек. Я насмотрелся такого в «Лерое» – образованная или нет, молодежь везде молодежь. Всем было лет по двадцать, самый воздух дрожал от вожделения, а тут еще пляжная обстановкаи пиво – словом, легко догадаться, какое продолжение готовилось. Но я рассудил, что к тому времени меня здесь и след простынет.
Когда мы с Саванной подошли поближе, она секунду подумала и указала на понравившиеся места:
– Сядем вон там, поближе к дюне?
– Конечно.
Мы уселись лицом к огню. Некоторое время девушки оценивающе разглядывали меня, но вскоре вернулись к своим разговорам. К костру подошел Рэнди с бутылкой пива в руке, но, заметив Саванну и меня, повернулся спиной, последовав примеру девиц.
– Цыпленка или хот‑дог? – спросила Саванна, оставшаяся безразличной к этой пантомиме.
– Цыпленка.
– А что будешь пить?
В свете костра она казалась по‑новому загадочной.
– Что есть, то и пойдет. Спасибо.
– Сейчас вернусь.
Она пошла к лестнице – я с трудом удержался, чтобы не пойти за ней. Вместо этого я направился к костру, стянул рубашку и разложил ее на пустом стуле поближе к огню. Вернувшись на место, я заметил, что недоделанный крутой в широких штанах флиртует с Саванной. Я невольно напрягся, но счел за благо отвернуться и сосчитать до тридцати. Я мало знал Саванну и мог только догадываться, что она обо мне думает. Кроме того, у меня не было желания начинать что‑то, чего я не могу закончить: мне уезжать через две недели. Я приводил себе самые разумные доводы и отчасти даже поверил, что отчалю отсюда, как только дождусь цыпленка, но размышления были прерваны появлением нового персонажа. Высокий и тощий, с темными уже редеющими волосами, аккуратно зачесанными на пробор, парень был из тех типов, которые с самого рождения выглядят потертыми жизнью.
– Вы, должно быть, Джон, – сказал он с улыбкой, присев передо мной на корточки. – Меня зовут Тим Уэддон. – Он протянул руку. – Я слышал, что вы сделали для Саванны. Между нами, она очень рада, что вы там оказались.
Я пожал ему руку.
– Будем знакомы.
Не обидевшись на мою сдержанность, Уэддон улыбнулся гораздо искреннее, чем Брэд или Рэнди, и – редкий случай – ни слова не сказал по поводу моих татуировок. Надо заметить, мои тату не маленькие и покрывают руки от плеч до запястий. Мне говорили: «Будешь жалеть, когда повзрослеешь», – но в то время, когда я их делал, мне было все равно. И до сих пор плевать.
– Можно тут присесть? – спросил он.
– Пожалуйста.
Уэддон пересел на стул, устроившись не чересчур близко, но и не слишком далеко.
– Хорошо, что ты пришел. Тут, конечно, не лукуллов пир, зато сытно. Ты есть хочешь?
– Умираю с голоду.
– Это у тебя после серфинга.
– Тоже катаешься на доске?
– Нет, но на побережье всегда ощущаю волчий голод. С детских каникул запомнилось – мы каждое лето ездили в Пайн‑Нолл‑Шорс. Ты там бывал?
– Только однажды. Все, что мне нужно, у меня есть здесь.
– Да, пожалуй. – Он кивнул на мою доску: – Предпочитаешь длинные доски?
– Мне любые нравятся, просто здешние волны больше подходят для длинных досок. Нормально покататься на коротких – это нужно ехать на Тихий океан.
– Атебе приходилось быть на Гавайях, Бали, в Новой Зеландии? Я читал, что там изумительно.
– Никак нет, – ответил я, удивившись, что собеседник что‑то знает об излюбленных местах серферов. – Может, еще съезжу.
В костре треснуло полено, выбросив в небо сноп искр. Я сложил ладони вместе и переплел пальцы, зная, что сейчас моя очередь расспрашивать.
– Значит, вы приехали строить дома для бедных?
– Это Саванна сказала? Ну, во всяком случае, мы так планируем. Дома предназначаются для семей, давно заслуживающих улучшения условий. Надеюсь, к концу июля мы закончим строительство.
– Вы делаете доброе дело.
– Ну, не мы одни… Ох, подожди, я же хотел тебя попросить кое о чем!
– Неужели записаться к вам в волонтеры? Тим Уэддон засмеялся:
– Нет, нет. Хотя я это не в первый раз слышу. Завидев меня, люди убегают в противоположном направлении. Наверное, по мне все сразу видно. Шансов, конечно, мало, но я хотел спросить, не знаешь ли ты моего двоюродного брата – он сейчас в Форт‑Брэгге.
– Нет, – покачал я головой. – Моя часть находится в Германии.
– В Рамштайне?
– Нет, это летная база недалеко от нас. А откуда ты знаешь Рамштайн?
– В декабре я был во Франкфурте, встречал Рождество в семейном кругу. Мы ведь родом из Германии, дед с бабкой до сих пор там живут.
– Мир тесен.
– Ты научился говорить по‑немецки?
– Ни слова.
– Вот и я тоже. Самое обидное, родители шпрехают свободно, дома я с детства слышал немецкую речь и перед Германией даже ходил на курсы, но у меня не получается, представляешь? Экзамен сдал чисто случайно. Все, что я мог, – это кивать за обеденным столом, притворяясь, что понимаю разговор. Единственное облегчение – брат оказался в той же лодке, так что мы тупили на пару.
Я засмеялся. У Тима Уэддона было открытое честное лицо, и, несмотря на намерение смыться сразу после цыпленка, я невольно проникся симпатией к своему собеседнику.
– Может, тебе что‑нибудь принести поесть? – спросил он.
– Саванна уже пошла за едой.
– Ах, ну конечно – она же превосходная хозяйка. И всегда такой была.
– Она говорила, вы выросли вместе? Уэддон кивнул.
– Ранчо ее семьи рядом с нашим. Мы ходили в одну школу, в одну церковь и поступили в один университет. Саванна мне как младшая сестра. Она особенная.
Несмотря на фразу насчет сестры, Уэддон произнес «особенная» так, что я догадался – его чувства к Саванне глубже, чем он хочет показать. Но в отличие от Рэнди Уэддон, казалось, ничуть не ревновал к тому, что она пригласила меня сюда. Не успел я додумать мысль, на лестнице появилась Саванна, проворно сошла по ступенькам и ступила на песок.
– Вижу, ты познакомился с Тимом, – кивнула она. В одной руке Саванна держала две тарелки с курятиной, картофельным салатом и жареной картошкой, в другой – две банки диетической пепси.
– Да, я подошел поблагодарить Джона за то, что он сделал, – поспешил объяснить Тим. – А потом принялся надоедать семейными историями.
– Хорошо. Я хотела, чтобы вы пообщались. – Она протянула нам тарелки. Как и Тим, Саванна никак не прокомментировала мою татуированную полунаготу. – Еда готова. Хочешь мою тарелку, Тим? Я могу сходить задругой.
– Нет, спасибо, сам схожу, – сказал Тим, вставая. – А вы давайте кушайте. – Он стряхнул песок с шорт. – Было приятно познакомиться, Джон. Будешь в наших краях – приходи, будем рады.
– Спасибо.
Тим уже бежал вверх по лестнице, не оглядываясь, по‑дружески поздоровался с кем‑то на ходу и одним прыжком перемахнул через оставшиеся ступеньки.
Саванна протянула мне тарелку с пластиковыми ножиком и вилкой, из другой руки отдала содовую и присела рядом – близко, но не настолько, чтобы соприкасаться локтями или коленями. Пристроив тарелку на колени, она открыла банку пепси и, поколебавшись, показала ее мне.
– На пирсе ты пил пиво, но сейчас сказал – сойдет что угодно, поэтому я принесла тебе пепси. Я точно не знаю, что ты любишь.
– Пепси – это здорово.
– Точно? А то в кулерах полно пива. Я кое‑что слышала о вас, военных…
– Ну еще бы, – фыркнул я, открыв банку. – Я так понял, ты не пьешь.
– Не пью, – согласилась она без тени вызова или самодовольства в голосе. Просто правдиво ответила. Мне это понравилось.
Она съела кусочек цыпленка. Я тоже занялся своей курятиной и в наступившем молчании гадал, знает ли Саванна о чувствах Тима и как сама к нему относится. Что‑то между ними есть, но я не мог понять что. Может, Тим прав и это лишь братско‑сестринская привязанность? В это верилось с трудом.
– А как ты служишь в армии? – спросила Саванна, отложив наконец вилку.
– Я сержант пехоты. Командую отделением автоматчиков.
– Но как это? Что вы делаете каждый день? Стреляете из автоматов, взрываете или что?
– Иногда стреляем, иногда взрываем. Вообще гарнизонная жизнь нудная и скучная. Утром в шесть построение, проверка – ну, всели на месте, затем расходимся по отделениям на тренировки. Баскетбол, бег, силовые, все такое. Иногда на день намечены учения – это помимо сборки и разборки оружия, или ночные учения на местности, или идем на стрельбище. Если ничего не запланировано, возвращаемся в казармы, и тогда кто‑то режется в видеоигры, кто‑то читает, кто‑то идет качаться, и так весь день. В четыре вечернее построение, где нам объявляют, что мы делаем завтра. И все, на сегодня служба закончена.
– Видеоигры, значит?
– Лично я тренируюсь и читаю. Но мои приятели стали просто профессионалами в компьютерных стрелялках. Чем жестче игра, тем больше им нравится.
– А что ты читаешь?
Я сказал что. Она немного подумала.
– А что бывает, когда вас посылают в зону военных действий?
– Тогда, – сказал я, приканчивая цыпленка, – все по‑другому. Патрулирование, опять же техника вечно ломается – нужно чинить, поэтому мы всегда при деле, даже когда не в наряде. Пехота – наземный род войск, так что в казармах не сидим.
– А тебе бывало страшно?
Я некоторое время подыскивал правильный ответ.
– Да. Иногда. Не то чтобы мы все время потеем от страха, озираясь по сторонам, пусть даже вокруг настоящий ад. Просто это… ну, естественная реакция, что ли, стремление остаться в живых. Все происходит настолько быстро, что у тебя нет времени на раздумья, просто делаешь свое дело, стараясь, чтобы тебя не кокнули. Страх накрывает позже. После боя помаленьку доходит, как близко от тебя прошла смерть, и тогда кого‑то начинает трясти, кого‑то может вырвать – в общем, реакция.
– Вот интересно, смогла бы я так же?
Я счел вопрос риторическим и сменил тему.
– А почему ты выбрала коррекционное воспитание?
– Это долгая история. Ты готов слушать? Я кивнул. Саванна набрала воздуха в грудь.
– Есть в Ленуаре мальчик по имени Алан, который рос, можно сказать, у меня на глазах. Он болен аутизмом, и долгое время никто не знал, что с ним делать и куда его девать. Однажды мне стало его ужасно жаль, хотя я была еще маленькая. Мои родители говорили – может, у Господа особые планы на его счет. Сперва это казалось мне бессмыслицей, но у Алана был старший брат, который всегда был с ним очень терпеливым, всегда, понимаешь? Он никогда не переставал в него верить и мало‑помалу помог мальчишке. Алан, конечно, не стал как все – он по‑прежнему живет с родителями и никуда не ходит один, но он уже не так безразличен ко всему и погружен в себя, как в детстве. Вот я и захотела научиться помогать таким детям, как Алан.
– И сколько лет тебе было, когда ты приняла это решение?
– Двенадцать.
– Ты будешь работать с больными детьми в школе?
– Нет, – сказала Саванна. – Я хочу попробовать так, как делал брат Алана. Он использовал лошадей. – Она помолчала, собираясь с мыслями. – Больные аутизмом дети как бы заперты в собственном маленьком мирке, а обучение и терапия ведутся, как правило, по традиционной методике. А я хочу показать им новые горизонты, как бы открыть для них двери. Я видела, как это происходило: сперва Алан шарахался от лошадей, но брат проявил настойчивость и вскоре добился, чтобы Алан похлопывал их по шее, потирал им носы, а позже даже кормил. Постепенно Алан начал ездить верхом. Я помню его лицо, когда он впервые сел на лошадь – невероятно, но он улыбался! Улыбался счастливой детской улыбкой. Мне захотелось, чтобы и другие дети ощутили это счастье, пусть даже на короткое время. В тот момент я и решила устроить конную базу для детей‑аутистов, целый лагерь, где с ними реально можно было бы работать. Может, тогда они познают такое же счастье, как Алан.
Она отложила вилку, словно смутившись, и отставила тарелку в сторону.
– По‑моему, замечательная цель.
– Посмотрим, что из этого получится, – сказала Саванна, выпрямившись. – Пока это всего лишь мечта.
– Я так понял, ты любишь лошадей?
– Все девушки любят лошадей, разве ты не знал? Я их обожаю. У меня есть арабский жеребец Мидас. Иногда чуть не плачу с тоски, что я здесь, а он там. Вот бы сейчас покататься…
– Ага, правда выходит наружу!
– Как и полагается правде. Но я все равно останусь на строительстве. А вот когда вернусь, целую неделю с седла не слезу. Ты умеешь ездить верхом?
– Пробовал однажды.
– Понравилось?
– На следующий день все болело и ноги были колесом.
Саванна хихикнула, и я подумал, как приятно с ней говорить – легко и естественно в отличие от большинства людей. Над нашими головами мерцал Пояс Ориона. Из океана поднялась Венера – яркая белая точка над горизонтом. Парни и девушки с топотом сновали вверх‑вниз по лестнице, разгоряченные пивом и смелым флиртом. Я вздохнул.
– Я, пожалуй, пойду – нужно показаться отцу. Он, наверное, гадает, куда я делся, если еще не лег спать.
– Может, ему позвонить? Звони с нашего телефона.
– Нет, я, пожалуй, пойду – дорога неблизкая.
– Ты что, без машины?
– Ну да. Утром проголосовал на шоссе.
– Хочешь, тебя Тим отвезет? Он не будет возражать.
– Зачем? Так доберусь.
– Не будь смешным: ты же сказал – дорога неблизкая. Я сейчас попрошу Тима, подожди немного.
Не успел я ее остановить, как Саванна побежала в дом и через минуту появилась, ведя Тима за собой.
– Тим с удовольствием тебя отвезет, – самодовольно сообщила она.
– Точно? – не удержался я.
– Нет проблем, – заверил он. – Вон там мой грузовик. Доску можно положить в кузов. Помочь?
– Нет, – сказал я, вставая. – Я сам. – Подойдя к стулу у костра, я натянул высохшую рубашку и подобрал доску. – Спасибо.
– Не за что, – сказал Уэддон и похлопал себя по карману. – Схожу ключи возьму. Зеленый грузовик, стоит на траве. Я подойду прямо туда.
Когда Тим ушел, я повернулся к Саванне:
– Было очень приятно познакомиться. Она подняла глаза.
– Мне тоже. Я прежде никогда не водила компанию с военными. Оказывается, это словно находиться под защитой. Вряд ли Рэнди будет мне докучать – твои татуировки его надолго отпугнули.
Значит, заметила.
– Может, еще увидимся…
– Ты теперь знаешь, где меня найти.
Я не понял – это намек, что она не против увидеться снова? Во многих отношениях Саванна оставалась для меня полнейшей загадкой. Да и то сказать, я ее едва знал.
– Но я немного разочарована, что ты забыл, – словно спохватившись, добавила она.
– О чем?
– Разве ты не обещал научить меня серфингу?

Если у Тима и возникли подозрения насчет того, что я запал на Саванну и как штык буду здесь на следующее утро, то вида он не подал, сосредоточившись на дороге и тщательно соблюдая правила дорожного движения. Уэддон был из тех водителей, которые останавливают машину, едва загорится желтый свет, пусть даже еще можно проехать.
– Надеюсь, ты хорошо провел время? – спросил он. – А то в незнакомой компании всегда не по себе.
– Нет, все о'кей.
– Вы с Саванной сразу нашли общий язык. Правда, она особенная? По‑моему, ты ей понравился.
– Мы очень мило побеседовали, – осторожно сказал я.
– Прекрасно. Я немного беспокоюсь за нее. В прошлом году она приезжала с родителями, сейчас впервые приехала одна. Конечно, она уже взрослая, но здесь не та публика, к которой она привыкла. Меньше всего я хочу, чтобы она отбивалась от парней ночи напролет.
– По‑моему, у нее не забалуешь.
– Тут ты прав. Но кое‑кто из этих парней чертовски настойчив.
– А как же иначе, они же парни…
Тим засмеялся и показал рукой на лобовое стекло:
– Куда дальше?
Я взял на себя роль штурмана, указывая, где свернуть и куда повернуть. Вскоре грузовичок затормозил напротив моего дома. Окно папиной «берлоги» светилось желтым.
– Спасибо, что подвез, – сказал я, открывая дверь.
– Не за что. – Опершись о пассажирское сиденье, Тим повернулся ко мне: – Повторяю, приезжай в любое время. Днем мы на стройке, но вечера и выходные, как правило, свободны.
– Учту, – пообещал я.

Войдя в дом, я направился к папиной «берлоге» и открыл дверь. Папа, поглощенный «Бюллетенем нумизмата», подскочил от неожиданности: он не слышал, как я вошел.
– Извини, – сказал я, присаживаясь на порог, отделявший «берлогу» от коридора. – Не хотел тебя пугать.
– Ничего, – только и сказал отец. Он поколебался, отложить бюллетень или нет, потом отложил.
– Волны сегодня были что надо, – сказал я. – Я почти забыл, как хорошо в воде.
Отец улыбнулся, но ничего не сказал. Я неловко двинулся на порожке.
– Как работа? – поинтересовался я.
– По‑старому, – рассеянно ответил папа, уже погрузившись в собственные мысли. Я подумал, что эта фраза вполне приложима ко всем нашим разговорам.

Глава 3

Серфинг – спорт одиночества, где долгие периоды скуки перемежаются лихорадочной активностью. Катание на доске учит жить в согласии с природой, а не воевать с ней. Внутри водного тоннеля словно попадаешь в аномальную зону. Об этом пишут в спортивных журналах, посвященных серфингу, и в принципе я согласен – нет ничего столь же захватывающего и увлекательного, как поймать волну и несколько мгновений прожить за водной стеной, неудержимо катящейся к берегу. Но я не один из этих жилистых чуваков с дубленой кожей и свалявшимися волосами, которые не вылезают из моря с утра до вечера, – дескать, в этом смысл, соль и цимес жизни. Это не так. Я увлекся серфингом оттого, что остальной мир безумно шумен, а за водяной стеной так тихо, что можно услышать собственные мысли.
Все это я говорил Саванне, когда ранним воскресным утром мы шли к океану. Вернее, мне нравится думать, что я все это говорил. На самом деле я болтал что придется, стараясь не слишком показывать, как она мне нравится в бикини.
– Совсем как верховая езда, – кивнула Саванна.
– В каком смысле?
– Тоже позволяет услышать собственные мысли. Поэтому я люблю ездить верхом.
Я пришел несколько минут назад – лучшие волны бывают по утрам. Сегодня утро выдалось ясное, на небе ни облачка – значит, нас ждет жаркий день и на пляже снова будет не протолкнуться. Саванна, завернувшись в полотенце, сидела на ступеньке лестницы перед большим кострищем вчерашнего bonfire. Хотя студенты наверняка гудели до поздней ночи, нигде не было видно ни клочка мусора и ни одной пустой банки. Новоявленные строители начали расти в моих глазах.
Несмотря на ранний час, солнце уже припекало. Несколько минут у кромки воды я объяснял Саванне азы серфинга, показывая, как надо запрыгивать на доску. Когда Саванна решила, что готова к практическим упражнением, я подхватил доску и вошел в воду. Саванна последовала за мной.
В этот ранний час серферов было мало – исключительно те, кого я видел накануне. Я соображал, где лучше встать, чтобы дать Саванне достаточно места, когда спохватился, что ее нет рядом.
– Подожди, подожди! – раздалось за моей спиной. – Стой, стой…
Я обернулся. Саванна балансировала на цыпочках, ежась от первых брызг, попавших ей на живот, вмиг покрывшись гусиной кожей. Она вытягивалась, словно пытаясь стать повыше и оказаться дальше от воды.
– Ой‑ей, мне нужно привыкнуть… – Часто‑часто дыша, она зябко обхватила себя руками. – Ух ты, как холодно, свящ‑щенная корова!
Священная корова? Да, в армии выражаются покрепче.
– Ничего, сейчас привыкнешь, – фыркнул я.
– Ух, как я не люблю мерзнуть! Терпеть не могу мерзнуть!
– Ты же живешь в горах, где снег идет!
– Да, но у нас, знаешь ли, есть всякие штуки под названием куртки, перчатки и шапки, поэтому терпимо даже зимой. И у нас нет привычки первым делом с утра нырять в ледяную воду!
– Смешно, – похвалил я.
Она уже вовсю подпрыгивала на месте.
– Ага, очень смешно! Ну, бли‑ин…чики!
Блинчики! Я уже не сдерживал улыбку. Дыхание Саванны стало ровнее, хотя мурашки не исчезли. Она отважилась еще на один крошечный шажок вперед.
– Лучше сразу прыгнуть в воду и резко присесть, чем мучить себя сантиметр за сантиметром, – сказал я.
– Ты делаешь по‑своему, а я буду делать по‑своему, – отозвалась она, не проявив уважения к моей мудрости. – Поверить не могу, что ты пришел в такую рань. Я думала, ты появишься днем, когда температура воды будет выше нуля.
– Вода почти восемьдесят градусов!
– Да, да, – пробурчала Саванна, немного акклиматизировавшись. Разведя руки, она еще несколько раз глубоко вздохнула и погрузилась, наверное, на дюйм. Сдерживаясь, она плеснула пару шлепков воды на руки выше локтей. – О'кей, я уже иду к тебе.
– Не беги, выжди сколько надо…
– Выжду, спасибо, – бросила она, не обращая внимания на иронию. – О'кей, – сказала Саванна больше для себя, чем для меня, и сделала шажок вперед, затем еще один. На ее лице застыло выражение сосредоточенности. Мне очень нравилась эта мина – серьезная, напряженная и забавная. – Хватит надо мной смеяться, – возмутилась Саванна, подняв на меня глаза.
– Я молчу!
– А про себя смеешься, я по лицу вижу!
– Ладно, не буду.
Наконец она подошла ко мне. Стоя в воде по плечи, я придерживал доску, пока Саванна на нее забиралась, и старался не слишком откровенно пялиться на девичьи прелести (что было нелегко, учитывая превосходный обзор). Я с трудом переключился на волны, равномерно накатывавшиеся из‑за спины.
– Что теперь?
– Помнишь, что надо делать? Сначала сильно гребешь, потом хватаешься за доску с обеих сторон ближе к носу и прыжком вскакиваешь на ноги.
– Поняла.
– Сперва это немного трудно. Не удивляйся, если упадешь. В случае чего не сопротивляйся волне, катись вместе с ней к берегу. Мало у кого получается с первого раза.
– О'кей, – сказала Саванна. Оглянувшись, я увидел, как катится небольшая волна.
– Приготовься… – скомандовал я, следя за волной. – Так, начинай грести…
Когда волна ударила мне в спину, я с силой толкнул доску, придав ей некоторое ускорение, и Саванна поймала волну. Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не думал, что она вскочит на ноги, легко выпрямится и, безупречно балансируя, прокатится на волне до самого берега, где сила волны наконец иссякла. На мелководье Саванна спрыгнула с замедлившей ход доски и эффектно повернулась ко мне:
– Ну как?
Несмотря на разделявшее нас расстояние, я не мог отвести от нее глаз. «Ох, парень, – подумал я, – ты в серьезной опасности».

– Я несколько лет занималась гимнастикой, – призналась Саванна. – И у меня всегда было хорошее чувство равновесия. Нужно было тебя предупредить, когда ты намекал, что я непременно шлепнусь в воду.
Мы провели в воде больше полутора часов. Всякий раз Саванна удачно вскакивала на ноги и с легкостью мчалась к берегу. Она еще не умела управлять доской, но я видел – если она захочет, это лишь вопрос времени.
Накатавшись, мы вернулись к дому. Я остался ждать внизу, Саванна поднялась наверх. Встали еще не все сопливые строители: три девушки расслабленно озирали океан с веранды, остальные, видимо, еще отлеживались после вчерашней гулянки. Через пару минут Саванна спустилась в шортах и футболке, неся две чашки кофе, и присела рядом со мной на ступеньку. Мы пили кофе и смотрели на океан.
– Я не говорил, что ты обязательно шлепнешься, – решил я внести ясность. – Просто сказал – если упадешь, катись к берегу вместе с волной.
– Угу, – проворковала она, и выражение лица у нее было самое озорное. – Как кофе, ничего?
– Отличный, – искренне похвалил я.
– Не могу с утра без кофе. Это мой единственный порок.
– Каждый человек должен иметь какой‑нибудь порок.
Она взглянула на меня:
– А у тебя какой?
– Я беспорочен, – сообщил я. К моему удивлению, Саванна игриво пихнула меня в бок:
– Ты в курсе, что вчера была первая ночь полнолуния?
Я был в курсе, но счел за лучшее не сознаваться.
– Правда?!
– Я обожаю полную луну с самого детства. Мне нравится думать, что это какое‑то предзнаменование. Наверное, полная луна предвещает что‑нибудь хорошее – например, если совершил ошибку, еще будет шанс начать все заново.
Она замолчала и немного посидела, поднеся чашку к губам. Я смотрел, как причудливо изогнутые струйки пара гладят ее по лицу.
– Какие на сегодня планы? – спросил я.
– Сегодня у нас совещание, а больше ничего, кроме храма. Но это для меня и для тех, кто захочет присоединиться. Кстати, который час?
Я взглянул на часы.
– Начало десятого.
– Уже? Значит, у меня нет времени: служба начинается в десять.
Я кивнул, понимая, что наше совместное время почти истекло.
– Пойдешь со мной? – услышал я.
– В церковь?
– Да, в храм, – сказала Саванна. – Разве ты не хочешь?
Я не знал, что сказать. Видимо, для нее это было важно, и хотя я знал, что мой ответ ее огорчит, лгать не хотелось.
– Не очень, – признался я. – Я не был в церкви много лет. Ребенком ходил, но потом… – Я не закончил фразу. – Не знаю почему.
Саванна вытянула ноги, ожидая, не прибавлю ли я что‑нибудь. Не дождавшись, она приподняла бровь:
– Ну так что?
– Что – что?
– Хочешь пойти со мной или нет?
– Ну не в этом же идти! Я в любом случае не успею зайти домой и принять душ. Иначе бы я пошел.
Саванна критически осмотрела меня с ног до головы.
– Хорошо. – Она похлопала меня по колену. Уже второй раз она прикоснулась ко мне. – Я принесу тебе одежду.
– Выглядишь отлично, – заверил меня Тим. – Воротник немного тесен, но на вид не скажешь.
Из зеркала на меня смотрел незнакомец в камуфляжных штанах, наглаженной рубашке и при галстуке – не помню, когда я в последний раз надевал галстук. Я не был уверен, нравится ли мне это или нет. Тим Уэддон, напротив, преисполнился чересчур горячим энтузиазмом, узнав о наших планах.
– Как она тебя уговорила? – удивлялся он.
– Сам не понимаю!
Тим засмеялся, завязывая ботинки, и подмигнул.
– Я говорил, что ты ей понравился!
У нас в армии есть капелланы, и большинство из них весьма приличные парни. На базе я имел возможность пообщаться сразу с двумя капелланами. Один из них – Тед Дженкинс – оказался из тех людей, которые сразу вызывают доверие к себе. Он не притрагивался к спиртному, и не то чтобы мы считали его своим, но всегда были рады, когда он заходил. У Теда была жена и парочка спиногрызов, и на службе он оттрубил уже пятнадцать лет. О семейных и армейских проблемах Дженкинс знал не понаслышке, и если тебе требовалось поговорить, он внимательно слушал. Выкладывать абсолютно все капеллану не стоило – Тед имел офицерское звание и весьма сурово обошелся с двумя парнями из моего отделения, которых черт дернул пооткровенничать со святым отцом насчет своих эскапад. Но, видите ли, Тед Дженкинс был такой человек, что ему все равно хотелось все рассказать. Не знаю, чему это можно приписать, кроме того, что он хороший человек и чертовски славный армейский капеллан. Он говорил о Боге запросто, почти как о приятеле, без назидательности, которая меня бесит, и никого не заставлял посещать воскресные службы. Он как бы оставлял решение на совести каждого. В зависимости от обстановки и степени опасности он мог говорить с одним‑двумя солдатами или с целой сотней. Прежде чем нашу часть послали на Балканы, Тед успел окрестить, наверное, человек пятьдесят.
Я был крещен в младенчестве, так что в армии эта процедура меня миновала, но, как уже сказал, много лет не заходил в церковь. Я давно перестал сопровождать туда отца и теперь просто не знал, чего ждать. Однако церковная служба оказалась на уровне: пастор говорил негромко и сдержанно, музыка была хорошая, и время тянулось не так долго, как я запомнил в детстве. Нельзя сказать, что проповедь произвела на меня сильное впечатление, но я был доволен, что пришел, – у меня появилась новая тема для разговора с отцом и возможность больше времени провести с Саванной.
Она сидела между Тимом и мною, и я краем глаза наблюдал, как она поет. Голос у Саванны был небольшой, но пела она чисто, и тембр мне понравился. Тим сосредоточенно уткнулся в молитвенник, а на обратном пути задержался пообщаться с пастором. Пока мы с Саванной ждали в тени кизила у входа в церковь, Тим оживленно беседовал о чем‑то со святым отцом.
– Старые приятели! – буркнул я, кивнув на Тима. Несмотря на тень, мне было жарко, по спине стекали струйки пота.
– Нет‑нет, это, по‑моему, отец Тима рассказал ему Об этом пасторе. Тим вчера даже в Интернет зашел, чтобы найти этот храм. – Саванна обмахивалась веером. В ярком сарафане она выглядела настоящей красавицей южанкой. – Я рада, что ты пошел с нами.
– Я тоже.
– Проголодался?
– Почти.
– Поедим, когда вернемся домой, если хочешь. Да, можешь уже отдать Тиму его одежду. Сразу видно, что тебе неудобно и жарко.
– Знаешь, в этом и вполовину не так жарко, как в каске, ботинках и бронежилете.
Саванна подняла ко мне лицо.
– Мне нравится, как ты говоришь о бронежилете. Мало кто из наших умеет так говорить. Я нахожу это интересным.
– Ты смеешься надо мной?
– Да нет, ставлю галочку для памяти. – Она грациозно облокотилась о дерево. – Кажется, Тим уже закончил.
Я посмотрел на оживленно беседующих святошу и пастора.
– С чего ты решила?
– Видишь, он сложил ладони домиком? Значит, готов прощаться. Сейчас протянет руку, улыбнется, кивнет на прощание и пойдет к нам.
В точном соответствии с предсказанием, Уэддон распрощался с пастором и легким шагом направился к нам. На лице Саванны появилось смешливое торжество. В ответ на мой удивленный взгляд она пожала плечами:
– В маленьком городке делать совершенно нечего, вот и наблюдаешь за людьми. Постепенно выясняешь привычки всех знакомых.
По моему скромному мнению, Саванне слишком часто приходилось наблюдать за Тимом, но делиться этим открытием я не стал.
– Ну что, готовы ехать? – спросил Тим.
– Только тебя и ждем, – выразительно сообщила Саванна.
– Извини, – спохватился Тим. – Нам нужно было поговорить.
– Ты только и делаешь, что со всеми говоришь!
– Ты права, – сокрушенно сказал Тим. – Но я уже начал по капле выдавливать из себя дружелюбие.
Саванна засмеялась. Непринужденная болтовня названых братца и сестрички бесцеремонно выставила меня за пределы круга своих, но тут Саванна взяла меня за руку, заставив забыть обо всем на свете, и вот так, под ручку, мы направились к машине.

Вернувшись, мы застали строительную бригаду уже на ногах: потенциальные плотники и штукатуры в купальниках и плавках в поте лица работали над своим загаром. Несколько человек лежали на веранде, остальные резвились на пляже. Из окон гремела музыка, заботливо наполненные кулеры с пивом стояли в боевой готовности, и многие лечились этим испытанным средством от утреннего похмелья. Я удержался от замечания. Вообще, пиво – это хорошо, но, учитывая, что я только что из церкви, приличия требовали выждать некоторое время.
Я переоделся, сложив уэддоновскую одежду так, как выучился в армии, и вернулся в кухню. Тим успел спроворить блюдо бутербродов.
– Угощайся, – сказал он, обводя стол широким жестом. – Еды прорва. Кому знать, как не мне, – я вчера три часа по магазинам ездил. – Он ополоснул руки и вытерся полотенцем. – Ладно, теперь моя очередь переодеваться. Саванна выйдет через минуту.
Он вышел. Оставшись один, я огляделся. Обстановка дома была выдержана в традиционном пляжном стиле: ярко раскрашенная плетеная мебель, лампы из раковин, маленькие статуэтки маяков на каминной полке, а на стенах – пастели с видами океанского побережья.
У родителей Люси был примерно такой дом – не здесь, а на острове Лысая Голова. Они никогда не сдавали его внаем, предпочитая отдыхать там летом. Несмотря на возраст, ее папаша продолжал вкалывать в Уинстон‑Сейлеме, и каждую неделю они с женой на пару дней возвращались в город, оставляя бедную Люси одну‑одинешеньку – не считая меня, разумеется. Знай они, что творилось в доме в их отсутствие, нипочем бы не уехали.
– Вот и я, – сказала, входя, Саванна, вновь нарядившаяся в бикини (правда, нижнюю часть купальника прикрывали шортики). – Вижу, ты снова в норме.
– Откуда тебе знать?
– Глаза не выпучены из‑за тесного воротника.
Я улыбнулся.
– Тим сделал сандвичей.
– Отлично, я просто умираю с голоду. Ты уже ел?
– Нет, – ответил я.
– Ну так давай подключайся. Терпеть не могу есть одна.
Мы ели стоя. Лежавшим на веранде девицам было невдомек, что в кухне может кто‑то быть, и они разговаривали в полный голос. Одна из них во всех подробностях рассказывала, чем занималась с парнями прошлой ночью.
Замечу в скобках – то, чем они занимались, не имело ничего общего с благородной миссией благоустройства бедных. Саванна сморщила нос – дескать, много текста – и повернулась к холодильнику.
– Хочу пить. Ты что будешь?
– Воды какой‑нибудь.
Она нагнулась за бутылками. Как ни старался, я не мог оторвать глаз от натянувшихся шортиков. Зрелище, признаться, было хоть куда. Интересно, знала ли Саванна, что я на нее пялюсь? Я так понял, что да: выпрямившись, она обернулась с самым лукавым видом. Выставив бутылки на кухонный стол, Саванна спросила:
– Как насчет послеобеденного серфинга? Разве я мог отказаться?

Остаток дня мы провели в воде. Саванна, лежащая на доске в нескольких дюймах от меня, представляла настоящий пир для глаз, но еще больше я любовался тем, как лихо она мчится на серфе. Потом Саванна убежала греться на пляж, попросив разрешения наблюдать за мной таким образом, и мое катание по волнам удостоилось отдельного закрытого просмотра.
В четыре часа мы лежали на полотенцах на песке с задней стороны коттеджа, неподалеку (но не слишком близко) от остальных студентов. Сперва я ловил на себе любопытные взгляды, но в целом до меня никому не было дела, кроме Рэнди и Сьюзен. Блондинка подчеркнуто хмурилась на Саванну, а Рэнди довольствовался ролью третьего колеса при Брэде и Сьюзен, зализывая раны. Тима Уэддона нигде не было видно.
Саванна лежала на животе – признаюсь, волнующее зрелище. Я улегся на спину рядышком, надеясь подремать в расслабляющем зное, но присутствие Саванны будоражило и не давало полностью расслабиться.
– Джон, – промурлыкала она. – Расскажи мне о своих татуировках.
Я повернул к ней голову, прокатив затылком по песку.
– Что тебе о них рассказать?
– Ну, не знаю – почему наколол, что они означают… Я приподнялся на локте и указал на левое плечо, где были выколоты орел и знамя:
– О'кей. Это эмблема пехотных войск, а это, – я указал на слова и буквы, – обозначение нашей роты, батальона и полка. У каждого в моем отделении такая наколка – сделали, когда праздновали окончание подготовки в Форт‑Беннинге в Джорджии.
– А что означает «Резкий старт»? – Саванна указала на надпись под литерами.
– Это мое прозвище. Получил еще в Форт‑Беннинге благодаря нашему любимому сержанту – инструктору по строевой подготовке. Я никак не успевал собрать автомат достаточно быстро, и он рявкнул, что даст мне резкий старт ногой по заду, если я сейчас же не включу пятую скорость. Прозвище прилипло, ну вот и…
– Красивое прозвище, – протянула она.
– О да. Между собой мы называли сержанта Люцифером, – сообщил я и был вознагражден улыбкой.
– А что означает колючая проволока?
– Ничего, – помотал я головой. – Я наколол ее до поступления в армию.
– А на другой руке?
На другой руке у меня был китайский иероглиф, относительно которого я предпочел бы оставить Саванну в неведении.
– Это память о подростковом бунте под девизом «Я пропащий, и все мне по фигу». Ничего не означает.
– Разве это не китайский иероглиф?
– Ну да, иероглиф.
– Тогда он что‑то означает. Может, храбрость или честь?
– Да ругательство это, ругательство!
– О‑о! – озорно подмигнула Саванна.
– Я уже сказал, сейчас для меня это не имеет значения!
– Все же не выставляй эту наколку, если поедешь в Китай.
Я засмеялся.
Она помолчала минуту.
– Значит, ты бунтарь?
– Был когда‑то давно, – сознался я. – Или не очень давно. Кажется, с тех пор сто лет прошло.
– Поэтому ты сказал, что в то время армия была тебе необходима?
– Да, она пошла мне на пользу. Помолчав, Саванна спросила:
– Скажи, в то время ты бы прыгнул за моей сумкой?
– Нет. Наверное, только посмеялся бы.
Несколько секунд Саванна оценивала мой ответ, будто решая, верить мне или не верить, и наконец глубоко вздохнула.
– Хорошо, что ты записался в армию. Сумка мне была очень нужна.
– Видишь, как все удачно…
– А еще что?
– В смысле?
– В смысле – что еще ты можешь рассказать о себе?
– Ох, я не знаю. Что тебе хочется знать?
– Расскажи мне что‑нибудь, чего о тебе никто не знает.
Я подумал.
– Могу сказать, сколько десятидолларовых монет без кромки с головой индейца было отчеканено в тысяча девятьсот седьмом году.
– И сколько?
– Сорок две. Они изначально не предназначались для денежного обмена: работники Монетного двора отчеканили их для себя и своих друзей.
– Ты увлекаешься нумизматикой?
– Я бы так не сказал. Это долгая история.
– У нас полно времени!
Я колебался. Саванна потянулась за своей сумкой.
– Погоди, – сказала она, копаясь в объемистых недрах. Вскоре на свет был извлечен тюбик «Коппертона». – Будешь рассказывать, когда намажешь мне спину лосьоном. Кажется, я обгорела.
– О, разрешаешь? Саванна подмигнула.
– В награду за откровенность.
Я натер ей лосьоном плечи и спину, не забыв, однако, и про остальные части тела – я убедил себя, что кожа там покраснела, а солнечные ожоги сделают завтрашнюю работу их обладательницы страшно мучительной. После этого я несколько минут рассказывал Саванне о деде, отце, нумизматических выставках и старом добром Элиасберге. Я не отвечал конкретно на вопрос, не будучи уверен, что должен содержать правильный ответ. Когда я закончил, Саванна повернулась ко мне:
– Твой отец до сих пор собирает монеты?
– Как заведенный. По крайней мере я так думаю – мы больше не говорим о нумизматике.
– Почему?
Я рассказал и об этом. Мне полагалось выставить себя в лучшем свете, умолчав о плохом, чтобы произвести впечатление, но с Саванной это было невозможно. По какой‑то причине при ней возникала потребность говорить правду, хотя мы были знакомы второй день. Выслушав меня, она некоторое время сидела с озадаченным видом.
– Я вел себя как скотина, – подсказал я. Конечно, существовала и более точная характеристика меня тогдашнего, но она не годилась для девичьих ушей.
– Пожалуй, – протянула Саванна. – Но я не об этом думала. Я пыталась представить тебя в юности, потому что сейчас ты ничем не напоминаешь того человека.
Любой ответ прозвучал бы фальшиво, пусть даже ее замечание было справедливым. Поколебавшись, я прибегнул к папиному методу и промолчал.
– А какой вообще характер у твоего отца?
Я коротко описал. Пока я говорил, Саванна, сидя с видом напряженного раздумья, набирала в горсть песок, и он сеялся сквозь пальцы. В конце, снова удивив себя, я признался, что мы с отцом стали почти чужими.
– Все правильно, – сказала она деловым тоном без всякого осуждения. – Ты отсутствовал два года и сильно изменился. Откуда же ему тебя знать?
Мне надоело лежать, и я сел на полотенце. Вокруг яблоку негде было упасть: все, кто хотел попасть на пляж, уже пришли и пока не собирались уходить. У кромки воды Рэнди с Брэдом играли во фрисби, сопровождая это занятие беготней и криками. Вокруг них собрались и другие желающие поиграть.
– Да, конечно, – сказал я. – Но дело не только в этом. Мы всегда были чужими. С ним очень трудно разговаривать.
Выговорив последнюю фразу, я подумал, что впервые в жизни обсуждаю эту тему с другим человеком. Странная какая‑то тяга к откровенности у меня сегодня. С другой стороны, большую часть сказанного мной Саванне можно считать странным.
– Многие молодые люди говорят это о своих родителях. Может, и так, подумал я, но у меня иной случай. Дело не в разнице поколений, просто с моим папахеном нормально почирикать можно только о монетах. Вслух я ничего не сказал. Саванна разровняла песок перед собой и проговорила неожиданно мягко:
– Я бы хотела с ним познакомиться. Я повернулся к ней:
– Зачем?
– Он интересный человек. Меня всегда привлекали люди с жаждой к жизни.
– У него жажда к старым монетам, а не к жизни, – поправил я.
– Все равно, страсть есть страсть. Это развлечение, лекарство от скуки, и не важно, на что она направлена. – Она поводила ступнями в песке. – Разумеется, я не имею в виду пороки.
– Вроде твоего пристрастия к кофеину?
Она улыбнулась, и я заметил у нее маленький промежуток между верхними резцами.
– Ага. Страстью могут стать монеты, спорт, лошади, музыка, вера… Самые унылые люди, которых мне доводилось встречать, – те, которых ничто не интересует. Страсть и удовлетворение идут рука об руку, без них счастье долго не продлится, как костер погаснет без топлива. Мне бы очень хотелось послушать, как твой папа говорит о монетах, – в этот момент он наверняка на седьмом небе от счастья, а ведь счастье заразительно!
После этих слов я ее сильно зауважал. Несмотря на мнение Тима о наивности Саванны, ее суждения были более зрелыми, чем у большинства сверстников. Кроме того, Саванна так неотразимо выглядела в бикини, что даже читай она вслух телефонный справочник, я бы восхищенно внимал.
Саванне стало любопытно, куда я то и дело посматриваю, и она тоже села на полотенце. Игра в фрисби была в полном разгаре. Брэд запустил диск, ловить который бросились двое участников. Оба нырнули одновременно, подняв тучу брызг на мелководье, и крепко столкнулись головами. Парень в красных шортах вышел из воды с пустыми руками, ругаясь и держась за голову. Его шорты были в песке. Другие участники смеялись. Я тоже улыбался, невольно представив, как тому больно.
– Ты видела? – кивком показал я.
– Погоди, – сказала Саванна. – Я сейчас вернусь. Она вскочила и быстрым шагом направилась к парню в красных шортах. При виде девушки он остолбенел, и его приятель тоже – появление Саванны в бикини, как я понял, сражало наповал не только меня. Я видел, как она что‑то говорит и улыбается, настойчиво глядя на жертву фрисби, а тот покорно кивает с видом мальчишки, получившего выволочку. Вернувшись, Саванна снова уселась рядом со мной. Я ни о чем не спросил, понимая, что это не мое дело, но мое любопытство не осталось незамеченным.
– В другой обстановке я бы промолчала, но сейчас пришлось просить его не распускать язык. Люди отдыхают семьями, вокруг полно детей, – объяснила она. – Он обещал.
Мне надо было догадаться.
– Ты предложила ему выражаться «священной коровой» или «блинчиками»?
Она смешливо покосилась на меня:
– А тебе понравились эти выражения!
– Я вот думаю, не научить ли им ребят из моего отделения. Пусть у парней будет дополнительный фактор устрашения, когда они выбивают двери или заряжают РПГ.
Она хихикнула.
– Это определенно страшнее сквернословия, хотя я и не знаю, что такое РПГ.
– Реактивный гранатомет. – С каждой минутой Саванна нравилась мне все сильнее. – Что ты делаешь сегодня вечером?
– У меня нет особых планов, кроме собрания. А что? Хочешь познакомить меня с отцом?
– Нет. Может, потом как‑нибудь. Сегодня я хотел показать тебе Уилмингтон.
– Ты приглашаешь меня погулять?
– Да, – признался я. – Я провожу тебя назад сразу, как только скажешь. Я не забыл, что завтра тебе на работу, но очень хочу показать одно отличное заведение.
– Какое?
– Местный ресторанчик. Там подают морепродукты, но вообще туда ходят за новыми впечатлениями.
Саванна обхватила колени руками.
– Обычно я не гуляю с малознакомыми людьми, – сказала она, подумав. – А мы с тобой познакомились только вчера. Я могу тебе доверять?
– Я бы на твоем месте не доверял, – честно сказал я. Она засмеялась.
– Ну, в таком случае я, пожалуй, сделаю исключение. – Да?
– Да, – ответила она. – У меня слабость к честным парням с «ежиком». Во сколько?

Глава 4

К пяти я был дома. На пляже я не заметил, что обгорел – ох уж эта моя кожица белого южанина! – но под душем вполне прочувствовал. Струйки воды рикошетили от груди и плеч и жалили, как крапива, а лицо горело так, словно я подхватил лихорадку. После душа я побрился (впервые после приезда домой) и натянул чистые шорты и одну из «приличных» рубашек с пуговицами от горла до низа, светло‑голубую (подарок Люси – она уверяла, что цвет мне очень идет). Я закатал рукава и не стал застегивать воротник, а потом некоторое время рылся в шкафу в поисках своих древних сандалий.
Сквозь неплотно притворенную дверь кухни я увидел отца, сидевшего за столом, и спохватился, что уже второй вечер подряд я не ужинаю дома, да и в выходные внимания ему не уделял. Жаловаться он бы не стал, но я невольно ощутил вину. Когда мы перестали разговаривать о монетах, единственным, что мы разделяли, стали завтраки и обеды. Теперь я лишил родителя и последнего утешения. Может, я не так уж изменился, как мне казалось. Я жил в отцовском доме, ел его пищу, а сейчас даже собирался попросить его машину – другими словами, наслаждался жизнью, походя используя отца. Я попытался представить, что сказала бы об этом одна знакомая брюнетка. Саванна уже поселилась в моей голове в виде маленького разумного голоска, не удосуживаясь платить за проживание, и теперь нашептывала мне: «Раз ты чувствуешь за собой вину, значит, сделал что‑то неправильно». Я решил, что буду проводить с отцом больше времени. Конечно, это компромисс, но я не знал, что еще делать.
Я открыл дверь. Отец с изумлением поднял глаза.
– Привет, пап, – сказал я, усаживаясь на свое обычное место.
– Привет, Джон, – ответил он, украдкой оглядев стол и проведя пальцами по редеющим волосам. Пауза затягивалась, и папа понял, что придется немного поинтересоваться жизнью сына. – Как день прошел? – спросил он наконец.
Я двинулся на сиденье.
– Отлично. Сегодня я весь день провел с Саванной – я тебе рассказывал о ней вчера вечером.
– О‑о… – Папа привычно отводил глаза, избегая встречаться со мной взглядом. – Ты мне о ней не говорил.
– Не говорил?
– Нет. Но это ничего, время было позднее.
Я видел, что папа заметил мой выходной наряд. Он никогда не видел меня приодетым таким приличным образом, но не может принудить себя расспросить, по какому случаю парад.
Решив удовлетворить его любопытство, я оттянул рубашку на груди.
– Да, я хочу произвести на нее впечатление и сегодня веду на ужин. Можно взять твою машину?
– О… О'кей, – ответил папа.
– Я чего спрашиваю, может, она тебе нужна сегодня? Тогда я позвоню кому‑нибудь из приятелей.
– Нет, нет, – сказал отец, полез в карман и достал ключи. Девять из десяти отцов небрежно бросили бы сыну ключи, мой протянул мне связку.
– Ты как, нормально? – спросил я.
– Просто устал, – ответил он. Я встал и взял ключи.
– Пап?
Он вновь поднял глаза.
– Извини, что не ужинаю с тобой последние дни.
– Ничего, – ответил он. – Я понимаю.

Солнце начинало медленно клониться к закату, когда я подъехал к дому на пляже. В небе беззвучно буйствовала настоящая оргия красок всевозможных фруктовых оттенков, невольно поражавшая после тусклых вечерних сумерек, к которым я привык в Германии. Транспортный поток на шоссе оказался чудовищно плотным, и лишь через тридцать сизых от выхлопных газов минут я въехал на песчаную подъездную дорожку.
Я толкнул дверь, не постучав. В гостиной на диване сидели два парня и смотрели бейсбольный матч.
– Привет, – сказали они без интереса и удивления.
– Саванну не видели?
– Кого? – переспросил один, проявив крошечный проблеск внимания.
– Ладно, сам найду. – Я пересек гостиную и вышел на веранду позади дома, где все тот же полуголый парень жарил что‑то на гриле, окруженный кучкой студентов. Саванны нигде не было видно. На пляже ее тоже не оказалось. Я вернулся в дом и, совсем было отчаялся, когда меня легонько похлопали по плечу:
– Кого ищешь? Я обернулся.
– Да так, одну особу. Она любит терять вещи на пирсе, но способная ученица, когда дело касается серфинга.
Саванна подбоченилась. Я улыбнулся. Она была одета в шорты и топик на бретелях, с каплей румян на щеках.
Я заметил, что она тронула тушью ресницы и подкрасила губы. Мне очень нравилась ее естественная красота – я вырос на пляже, знаете ли, – но сейчас она выглядела еще красивее, чем обычно. Саванна грозно подалась ко мне, и я уловил слабый лимонный аромат.
– Значит, «одна особа»?
Это прозвучало одновременно игриво и серьезно. На мгновение мне показалось, что я не выдержу и обниму ее прямо здесь и сейчас.
– О! – воскликнул я, разыгрывая удивление. – Это ж ты!
Парни на диване оглянулись на нас и снова уткнулись в телевизор.
– Ну что, пошли? – спросил я.
– Сейчас, сумочку возьму, – ответила Саванна. После извлечения сумочки из кухонного шкафчика мы направились к дверям. – А куда мы идем, кстати?
Услышав мой ответ, она подняла бровь.
– Куда же ты меня ведешь, если даже в названии есть слово «лачуга»?
– Я всего лишь неотесанный пехотинец с маленьким денежным довольствием. Это все, что я могу себе позволить.
На ходу Саванна пихнула меня бедром.
– Вот поэтому я и не встречаюсь с малознакомыми парнями!

«Лачуга креветки» находится в центре Уилмингтона, в историческом районе, ограниченном рекой Кейп‑Фир. Часть исторического района превращена в типичную замануху для туристов – сувенирные лавки, пара антикварных магазинов, несколько приличных ресторанов, кофейни и разнообразные риелторские конторы. Однако старые уилмингтонские кварталы еще хранят дух города‑порта и города‑предпринимателя: здесь можно видеть огромные, частью заброшенные склады и старомодные офисные здания, занятые лишь наполовину. Сомневаюсь, что стада летних отдыхающих хоть раз отваживались забредать в эти края. Как раз сюда я и свернул. Мы углубились в путаницу старых улиц; пока мы ехали, прохожих становилось все меньше, и вскоре вокруг не осталось ни одного человека, а обступившие мостовую дома казались вконец обветшалыми.
– Где ресторан‑то? – спросила Саванна.
– Немного дальше, – ответил я. – Вон там, в конце.
– Да кто же строит рестораны на отшибе?!
– Так ведь это заведение для местных, – объяснил я. – Владельца не волнует, придут туристы или нет. И никогда не волновало.
Через минуту я сбросил скорость и свернул на маленькую парковку у одного из складов. Как всегда, несколько десятков машин ожидали своих владельцев перед «Лачугой креветки». Само заведение тоже ничуть не изменилось. Сколько я помню, ресторан выглядел захудалым строением с широким, заставленным всяким хламом крыльцом, облезлыми стенами и покоробленной горбатой крышей – при взгляде на нее казалось, что она вот‑вот рухнет, хотя старый ветеран потерял счет десяткам ураганов, с честью выдержанных с сороковых годов. Снаружи ресторан был декорирован рыбацкими сетями, автомобильными колпаками, номерными знаками, старым якорем, веслами и ржавыми цепями. У входа гордо красовалась дырявая гребная шлюпка.
Небо уже начинало лениво менять яркие краски на угольную черноту, когда мы подошли к входу. Я подумывал, не взять ли Саванну за руку, но все‑таки не взял.
Может, на гребне гормональных волн я и пользовался успехом у женщин, но у меня почти не было опыта в отношении девушек, которые мне небезразличны. Нашему знакомству исполнился один день, но я уже чувствовал, что вступил на неразведанную территорию.
Мы взошли на просевшее крыльцо. Саванна показала на гребную шлюпку:
– Может, он открыл ресторан, потому что его лодка утонула?
– Ага, или кто‑то бросил ее здесь, а хозяин поленился убрать. Ну что, ты готова?
– Всегда готова, – отозвалась она, и я толкнул дверь. Не знаю, чего ожидала Саванна, но она переступила порог с самой довольной миной. Вдоль стены тянулся длинный бар, окна выходили на реку, а для посетителей стояли деревянные скамейки, как на пикнике. Две официантки с высокими начесами – по‑моему, они тоже не изменились – ходили между столами, разнося подносы с едой. Пахло неистребимым жирным чадом жареных креветок и сигаретным дымом, но отчего‑то это казалось уместным и правильным. Многие столы были заняты. Я показал на свободные места рядом с музыкальным автоматом. Звучала кантри‑песня в исполнении не известного мне певца.
Мы прошли туда, лавируя между столиками. Большинство клиентов казались простыми работягами: строители, ландшафтники, водители грузовиков и так далее. Столько бейсболок с надписью «Наскар» я не видывал с тех пор, как… Можно сказать, никогда не видел. В моем отделении были фанаты автогонок, но лично я не ощущал охоты смотреть, как несколько автомобилей целыми днями с воем нарезают круги, и не понимал, почему отчеты о результатах соревнований не печатают в разделе транспорта, а обязательно на спортивной странице. Мы сели; я наблюдал, как Саванна осматривается и осваивается.
– Мне нравятся такие заведения, – похвалила она. – Это здесь ты до армии регулярно зарабатывал похмелье?
– Нет, это приличное место, для особых случаев. Обычно я околачивался в «Лерое» – это бар возле Райтсвилл‑Бич.
Саванна взяла ламинированное меню, втиснутое между металлической салфетницей и бутылками с кетчупом и острым соусом «Техасец Пит».
– Здесь намного лучше, – сказала она, открывая меню. – Чем же славится местная кухня?
– Креветками.
– Что, правда? – поразилась она.
– Серьезно. Креветки во всех видах, какие можно себе представить. Помнишь фильм «Форрест Гамп?» Бубба рассказывает Форресту, как готовят креветки? Жаренные на гриле, жаренные в масле, жаренные на вертеле, креветки по‑кейджански, креветки с лимоном, креветки по‑креольски, коктейль из креветок… Вот так и здесь.
– А как ты сам любишь?
– Я предпочитаю охлажденных креветок и отдельно сервированный коктейльный соус. Или жареных.
Саванна закрыла меню.
– Выбирай. – Она передала мне ламинированную книжицу. – Я тебе доверяю.
Я вставил меню обратно – между кетчупом и салфетницей.
– Ну что?
– Охлажденных. В корзине. Пальчики оближешь! Саванна склонилась вперед, налегая на стол.
– И сколько женщин ты сюда водил пальчики облизывать?
– Считая тебя? Сейчас прикину. – Я побарабанил пальцами по столу. – Одну.
– Я польщена.
– Для меня и моих друзей это заведение, где можно поесть, а не выпить. После дня серфинга в целом свете нет лучшей пищи.
– Надеюсь скоро убедиться.
Подошла официантка, и я заказал креветок. На вопрос, что мы будем пить, я лишь развел руками.
– Сладкий чай, пожалуйста, – сказала Саванна.
– Два чая, – добавил я.
Официантка ушла, а мы продолжали непринужденный разговор и не прерывались, даже когда принесли «напитки». Я снова говорил о гарнизонном житье‑бытье, по какой‑то причине сильно интересовавшем Саванну. Она расспрашивала о моем детстве и юности. Неожиданно я рассказал больше, чем собирался, о старшей школе и – пожалуй, слишком подробно – о трех годах перед армией.
Она внимательно слушала, иногда задавая вопросы. Я очень давно не был на полноценном свидании – уже несколько лет. Во всяком случае, после Люси. Глядя на Саванну, я всерьез задумался, чтобы переменить свое решение: мне нравилось быть с ней наедине и хотелось видеть ее чаще – не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и так далее. Все в ней – от привычно‑насмешливого отношения к собственным суждениям до очевидного неравнодушия к окружающим – поражало приятной новизной и желанностью. Общество этой красивой брюнетки позволило мне осознать, насколько я одинок. Я упорно не признавался в этом даже самому себе, но после двух дней с Саванной понял, что это правда.
– Давай включим какую‑нибудь музыку, – предложила она.
Я поднялся, порылся в карманах, выудил пару четвертаков и скормил автомату. Слегка согнувшись и положив ладони на стекло, Саванна прочитала список песен и выбрала несколько особо понравившихся. Не успели мы вернуться за стол, как зазвучала первая мелодия.
– По‑моему, сегодня вечером говорю только я… – Да, ты очень разговорчивый, – поддела она.
Я взял вилку и нож.
– А ты‑то? Я о себе все выложил, а о тебе ничего не знаю!
– Еще как знаешь, – возразила Саванна. – Тебе известно, сколько мне лет, где я учусь, по какой специальности и что я не пью. Ты знаешь, что я из Ленуара, живу на ранчо, люблю лошадей и провожу лето волонтером «Жилья для людей». Вот сколько ты знаешь!
«Плюс еще многое, о чем ты не упомянула», – подумал я и сказал:
– Этого мало. Давай, твоя очередь. Саванна оперлась локтями о стол.
– Спрашивай, раз хочется.
– Расскажи о своих родителях.
– Хорошо, – отозвалась она, беря салфетку, чтобы вытереть запотевший стакан. – Папа с мамой женаты двадцать пять лет и до сих пор до неприличия счастливы и безумно влюблены. Они познакомились в колледже Аппалачского университета. Мама пару лет работала в банке, а после моего рождения стала домохозяйкой. Она самым активным образом участвовала в жизни школы – и в классе помогала, и школьный автобус бесплатно водила, и команду по соккеру тренировала, и родительский комитет возглавляла. Теперь, когда я окончила школу, она каждый день добровольно помогает в городской библиотеке, школах, церкви – везде, где нужно. Папа – учитель истории в школе и бессменный тренер женской волейбольной команды. В прошлом году в соревнованиях на приз штата они дошли до финала, но продули. Еще он дьякон в нашей церкви, ведет младшую группу и хор. Хочешь, покажу фотографии?
– Конечно, – ответил я.
Открыв сумку, Саванна достала бумажник, раскрыла его, как книжку, и протянула над столом, коснувшись пальцами моей руки.
– По краям снимки немного покоробились, побывав в воде, – сказала она. – Но основное ты разглядишь.
Я повертел снимок. Саванна больше походила на отца, чем на мать. По крайней мере масть у нее точно была отцовская – смуглая кожа и черные волосы и глаза.
– Красивая пара.
– Я их обожаю, – сказала Саванна, забирая бумажник. – Они самые лучшие.
– Почему же вы живете на ранчо, если твой отец учитель?
– Да это не настоящее ранчо, одно название. Во времена моего деда это было крупное фермерское хозяйство, но он понемногу продавал землю, чтобы заплатить налоги, и к тому времени, когда ранчо унаследовал мой отец, оно уменьшилось до десяти акров, на которых стоят дом, конюшня и кораль. Наше ранчо скорее похоже на большой зеленый двор, просто само слово вызывает неверные ассоциации.
– Я помню, что ты занималась гимнастикой. А в отцовской команде играла?
– Нет, – ответила Саванна. – Он отличный тренер, но всегда говорил мне: «Занимайся тем, к чему лежит душа». Волейбол – это не мое. Я пробовала и неплохо играла, но это не то, что я люблю.
– Ты любишь лошадей.
– Обожаю с раннего детства. Мама подарила мне статуэтку лошади, когда я была еще совсем малышкой. С этого все и началось. Первую лошадь я получила на Рождество, когда мне было восемь лет, – лучший рождественский подарок за всю мою жизнь! Слокум была добрейшей старой кобылой, идеально подходящей для восьмилетней девочки. Мы с родителями договорились, что я сама о ней забочусь – кормлю, чищу и убираю в деннике. Лошадь, гимнастика, другие животные – времени вечно не хватало.
– Какие животные?
– Когда я росла, наш дом напоминал ферму – собаки, кошки, даже лама жила одно время. Я не могла пройти мимо бездомных животных – родители даже не спорили со мной на этот счет. Обычно в доме обитали четыре‑пять животных одновременно. Иногда какой‑нибудь владелец приходил к нам искать потерянного питомца и уходил с одним из наших недавних приобретений, если не находил своего. Мы были как ломбард.
– Ну и терпение у твоих родителей!
– Да. Но они тоже не могли спокойно смотреть на бездомных собак и кошек, хотя и не признавались. Мама сердобольная, даже хуже меня.
Я изучающе смотрел на нее.
– Готов поспорить, ты хорошо учишься.
– Круглая отличница. Я была лучшей ученицей в выпускном классе.
– Почему‑то это меня не удивляет.
– И вправду, почему? – отозвалась Саванна. Я не ответил.
– У тебя когда‑нибудь был настоящий бойфренд?
– О, мы уже переходим к скучным подробностям и суровой реальности?
– Я просто спросил.
– А ты как думаешь?
– Я думаю… – сказал я, с трудом выдавливая слова. – Не знаю.
Саванна засмеялась.
– Тогда давай оставим эту тему. Немного загадочности не повредит. Кроме того, мне кажется, ты и сам в состоянии ответить на этот вопрос.
Подошла официантка с корзиной креветок и пластиковыми контейнерами с соусом, водрузила все это на стол и опытной рукой долила нам чай. Повернувшись, она удалилась, не спросив, будем ли мы заказывать что‑нибудь еще.
– Заведение славится своим гостеприимством.
– Она просто занята, – возразила Саванна, подцепив креветку. – Кроме того, она видит, что у нас тут допрос с пристрастием, и сочла за лучшее не мешать инквизитору.
Разломив креветку, Саванна очистила ее, макнула в соус и попробовала. Я запустил в корзину руку и выложил целую горсть креветок себе на тарелку.
– Что еще ты хочешь услышать?
– Не знаю. Все, что угодно. Что тебе больше всего нравится в колледже?
Саванна немного подумала, накладывая себе креветок.
– Хорошие учителя, – сказала она наконец. – В колледже можно выбирать преподавателей в рамках расписания. Мне это нравится. Папа советовал выбирать лекции в зависимости от преподавателя. Обязательные предметы волей‑неволей придется изучить, чтобы получить диплом, и здесь незаменимы хорошие учителя. Они умеют увлечь, не дают скучать, и незаметно для себя усваиваешь приличный объем знаний.
– Потому что они страстно любят свой предмет, – ввернул я.
– Точно. Папа оказался прав – я прослушала лекции на такие темы, польза которых мне и в голову не могла прийти, учитывая мою специальность. И до сих пор помню тот материал, будто вчера выучила.
– Потрясающе. Я‑то ожидал услышать, что лучшие моменты студенческой жизни – это баскетбольные матчи. В Чапел‑Хилле спорт – это же вторая религия!
– И матчи мне тоже нравятся, и общение с друзьями, и жизнь отдельно от мамы с папой, и все остальное. Я многому научилась с тех пор, как уехала из Ленуара. Там, конечно, хорошо, и родители – замечательные люди, но я жила как в монастыре. А здесь появилась возможность узнать реальную жизнь.
– Например?
– О, много чего. Например, испытать коллективное давление, когда понуждают пить за компанию или заводить интрижку на каждой вечеринке. В первый год обучения я ненавидела здешнюю обстановку, считая, что это не мой формат, да так оно и было. Я умоляла родителей позволить мне вернуться домой или перевестись вдругой колледж, но они не согласились: знали, что впоследствии я об этом пожалею, и были правы. К счастью, на первом курсе я познакомилась с девочками со схожими взглядами, и с тех пор дела пошли на лад. Я вступила в два объединения студентов‑христиан, проводила субботние утра в приюте в Роли, ухаживая за бедными, и не чувствовала принуждения идти на ту или иную вечеринку или встречаться с тем или иным парнем. Если я иду веселиться, то по своей воле.
Я просто поняла, что не обязана следовать примеру остальных. Я буду делать то, что считаю для себя правильным.
Что ж, это объясняет, почему Саванна провела со мной вчерашний вечер. И почему сегодня приняла мое приглашение.
– Так что за последние два года я тоже повзрослела. Видишь, сколько у нас общего, помимо отличных способностей к серфингу!
Я засмеялся.
– Мне для этого пришлось приложить куда больше усилий, чем тебе.
Саванна слегка склонилась ко мне.
– Отец всегда говорил: «Когда приходится с чем‑то бороться, оглянись вокруг, и увидишь – у каждого человека свое поле битвы, всем приходится также несладко, как и тебе».
– Твой отец – умный человек.
– Они с мамой оба умные, из первой пятерки. Ну, то есть закончили колледж в числе пяти лучших выпускников. Они даже познакомились в библиотеке. Вообще папа с мамой ставят образование во главу угла – в этом смысле они и меня воспринимали как очередной проект. Читать я научилась еще до детского сада, причем родители нашли такой подход, что чтение не казалось нудной обязаловкой. Сколько себя помню, они разговаривали со мной как со взрослой.
На секунду я представил, какой могла бы стать моя жизнь с такими родителями, но тут же отогнал эти мысли. Мой отец сделал все, что мог, и я не жалею, что жил так, а не иначе. Сожаления могут относиться к путешествию, но не к цели, потому что, как бы там ни было, я все же оказался в темноватом ресторане в центре города и лакомлюсь креветками в обществе девушки, которую никогда не забуду.

* * *

После ужина мы вернулись к непривычно тихому дому на пляже. Музыка еще играла, но большинство студентов отдыхали у костра перед ранним завтрашним подъемом. Среди них был и Тим, занятый разговором. Я направился к ним, но Саванна удержала меня за руку.
– Пойдем погуляем, – предложила она. – Утрясем креветок.
Редкие тонкие облака висели среди звезд разорванной вуалью. Огромная полная луна уже поднялась над горизонтом. Легкий бриз овевал мне щеку под ритмичный шорох волн, набегавших на берег. Начался отлив, открыв полоску белого песка вдоль кромки воды. Саванна ухватилась за мое плечо и сняла босоножки – сначала одну, потом другую. Я тоже сбросил сандалии. Некоторое время мы шли молча.
– Здесь так красиво! Я люблю горы, но здесь по‑своему прекрасно. Так… мирно.
Этими же словами можно описать саму Саванну, подумал я и ничего не ответил.
– Даже не верится, что мы только вчера познакомились, – добавила она. – Мне кажется, я тебя сто лет знаю.
От ее ручки, доверчиво лежавшей в моей, исходили тепло и покой.
– У меня тоже такое ощущение.
Саванна мечтательно улыбнулась, глядя на звезды.
– Интересно, что об этом думает Тим, – пробормотала она и повернулась ко мне. – Он считает меня наивной.
– И как, он прав?
– Ну, иногда, – признала она. Я засмеялся. Саванна продолжала:
– Понимаешь, когда я вижу парня и девушку, идущих вдоль прибоя, как мы сейчас, меня это умиляет. Мне как‑то не приходит в голову, что они сейчас пойдут за дюны заниматься сексом. Но ведь идут, сплошь и рядом, а я вечно как с небес падаю, когда узнаю. Вот вчера после твоего ухода выяснилось, что двое наших уже замечены за этим делом. Я просто ушам не поверила!
– Меня бы больше удивило, если б они держались за руки…
– Это‑то мне и не нравится. В колледже бытует мнение, что студенческие годы как бы не считаются и можно экспериментировать с… чем угодно. Здесь чересчур легко смотрят на вещи вроде секса, спиртного, даже наркотиков. Наверное, у меня старомодное воспитание, но я просто не в состоянии этого постичь. Поэтому я и не хочу сидеть у костра. Честно говоря, я немного разочаровалась в той парочке, о которой ходят разговоры, и не готова общаться с ними как ни в чем не бывало. Конечно, не суди, и не судим будешь, они наверняка хорошие люди, раз приехали помогать на стройке, но для чего же так распускаться? Разве не нужно беречь себя для любимого человека, когда близость будет означать взаимную ответственность?
Я счел вопросы риторическими и ничего не ответил.
– А кто сказал тебе о той парочке? – спросил я вместо этого.
– Тим. Мне кажется, он тоже разочарован, но что он может сделать? Выгнать их, что ли?
Мы уже ушли довольно далеко и решили повернуть обратно. Вдалеке ярким пятном выделялся костер с черными силуэтами сидевших вокруг людей. Водяная пыль пахла солью, и крабы‑привидения торопились в свои норки при нашем приближении.
– Все‑таки я много на себя беру, – виновато сказала Саванна.
– Ты о чем?
– Людей осуждать не годится – кто без греха, и так далее.
– Все судят, – пожал я плечами. – Такова человеческая натура.
– Да, но ведь и я не совершенство. В конце концов, важен лишь суд Господень, а жизнь меня уже научила, что никто не вправе судить от имени Господа.
Я улыбнулся:
– Ты рассуждаешь, как наш капеллан. Он говорит то же самое.
С твердого песка у кромки воды мы сошли на мягкий, сыпучий и теперь оскальзывались на каждом шагу. Маленькая ручка крепче ухватилась за мою. Я гадал, опустит ли Саванна руку, когда мы подойдем ближе к костру, и огорчился, когда так и случилось.
– Привет, – дружелюбно сказал Тим. – Вот и вы.
Рэнди сидел у костра с обычным надутым видом. Честно говоря, я начал уставать от его показной обиды. Сьюзен прижималась спиной к стоявшему сзади Брэду, разрываясь между желанием сменить гнев на милость и вытянуть из Саванны подробности нашего знакомства и тем, чтобы сохранить оскорбленную мину и поддержать Рэнди. Остальные, которых не интересовала эта буря в стакане воды, продолжали разговаривать. Тим встал и подошел к нам.
– Как ужин?
– Отлично, – отозвалась Саванна. – Попробовала на вкус местную культуру. Мы ходили в «Лачугу креветки».
– Наверное, было интересно, – согласился он.
В его голосе и поведении я старался уловить малейшие намеки на ревность, но ничего не обнаружил. Тим кивнул в сторону собравшихся:
– Посидите с нами? Мы тут расслабляемся перед завтрашним днем.
– Честно говоря, я уже сонная. Вот провожу Джона до машины и пойду спать. Во сколько завтра подъем?
– В шесть. Нужно успеть позавтракать и в полвосьмого быть на строительном участке. Не забудь крем от солнца – мы целый день будем работать на воздухе.
– Я помню. Скажи остальным.
– Уже сказал и завтра напомню. И все равно некоторые не послушаются и поджарятся до хрустящей корочки.
– Ладно, увидимся утром, – сказала Саванна.
– О'кей, – сказал Тим и повернулся ко мне: – Джон, я рад, что ты сегодня пришел.
– Я тоже, – ответил я.
– Если в ближайшие пару недель тебе станет скучно, мы всегда найдем чем занять лишнюю пару рук.
Я засмеялся:
– Так я и знал!
– Вот такой уж я есть, – пошутил Тим и протянул руку. – В общем, приходи, будем рады.
Мы обменялись рукопожатием, и Тим вернулся к остальным. Мы с Саванной поднялись на дюну, где начинался деревянный настил, обулись и обошли дом по жесткой морской траве. Через минуту мы уже стояли возле машины. Темнота скрывала от меня лицо Саванны.
– Я отлично провела сегодняшний вечер, – сказала она. – И день.
– Когда я снова тебя увижу?
Вопрос был банальный, подсказанный самой ситуацией, но отчего‑то мой голос дрогнул, выдавая сдерживаемое желание. Что за черт, я ведь ее даже не целовал еще!
– Это зависит от тебя, – отозвалась Саванна. – Ты знаешь, где меня найти.
– Может, завтра вечером? – выпалил я. – Я знаю другой ресторанчик, там играет живая музыка и очень весело.
Она заправила за ухо выбившуюся прядку.
– Давай послезавтра, ладно? Первый день работы на стройке всегда напряженный и очень утомительный. У нас будет общий ужин для всей группы, я не хочу его пропустить.
– Ладно, – сказал я упавшим голосом.
Уловив обескураженные нотки, Саванна поспешила меня ободрить:
– Тим же сказал – приходи в любое время, будем рады.
– Да нет, все нормально. Значит, вечером во вторник. Прощание затягивалось. Наступил неловкий момент, когда нужно преодолеть скованность, но Саванна отвернулась, прежде чем я успел потянуться к ней с поцелуями. Раньше я бы не утерпел и стал форсировать события, просто чтобы посмотреть, что получится; может, я и скрытен в плане личных переживаний, но в остальном отличаюсь импульсивностью и действую быстро. Однако в присутствии Саванны на меня словно столбняк напал. Она, кстати, тоже не торопилась уходить.
Чары разрушила некстати проехавшая мимо машина. Саванна сделала шаг к дому, но остановилась, поднялась на цыпочки, опираясь на мое плечо, и как‑то очень невинно поцеловала меня в щеку. Поцелуй получился почти сестринским, но губы были мягкими, а запах ее кожи и волос заставил меня позабыть обо всем на свете.
– Я очень хорошо провела сегодня время, – пробормотала она. – Я не забуду об этом долго‑долго.
Маленькая рука исчезла с моего плеча, и Саванна скрылась в темноте. Я слышал звук ее шагов на дощатом крыльце.
Дома я вертелся и метался в кровати, заново переживая все события, и наконец сел в постели, жалея, что не сказал Саванне, как много значит для меня наш первый день, проведенный вместе. За окном падающая звезда прочертила небо ослепительно белой линией. Я воспринял это как знак свыше, но разгадать его значение, хоть убейте, не мог. Все, на что я был способен, – это в сотый раз вспоминать нежное прикосновение губ к моей щеке и гадать, как я мог настолько влюбиться в девушку, которую встретил только вчера.

Глава 5

– Доброе утро, пап, – сонно сказал я, притащившись на кухню. Щурясь от яркого утреннего солнца, я смотрел на отца, стоявшего у плиты. Кухню наполнял запах бекона.
– О… Привет, Джон.
Я опустился на стул, все еще не совсем проснувшись.
– Да, еще рано, но я хотел застать тебя, пока ты не ушел на работу.
– О! – сказал папа. – Ладно. Сейчас еще еды поставлю.
За рутинной возней отец казался почти оживленным. Именно в такие моменты я чувствовал – папа рад, что я дома.
– А кофе у нас есть? – спросил я.
– В кофейнике.
Я налил себе чашку кофе и поплелся к столу, где лежали еще не раскрытые газеты. Отец всегда читал их за завтраком, и я достаточно знал его привычки, чтобы не трогать почту. Папа всегда находил особое удовольствие в том, чтобы первым прочитать свежую прессу, и всегда просматривал газеты в одном и том же порядке.
Я ждал вопросов насчет вчерашнего свидания, но отец ничего не сказал, сосредоточенно жаря бекон. Взглянув на часы, я увидел, что Саванна через несколько минут уйдет на стройку, и гадал, вспоминает ли она обо мне, но с неожиданным стеснением в груди понял, что в утренней суматохе – а в доме на пляже сегодня наверняка все вверх дном – у нее вряд ли есть на это время.
– Чем ты занимался вчера вечером? – спросил я, решив отвлечься от мыслей о Саванне. Отец продолжал готовить, словно не слыша моего вопроса. – Пап? – позвал я.
– А? – откликнулся он.
– Как прошел вчерашний вечер?
– Что значит – как прошел?
– Ну, как ты вечер провел? Что‑нибудь интересное делал?
– Нет, – сказал он, – ничего. – Улыбнувшись мне, отец отвернулся к плите и бросил на сковороду еще пару ломтиков бекона. Шкворчанье стало громче.
– А я отлично провел время, – не удержался я. – Саванна просто класс. Мы даже в церковь вместе ходили.
Я надеялся, папа не удержится от расспросов, и уже предвкушал нормальный разговор отца с сыном, с одобрительным смехом и парой соленых шуток. Но отец лишь включил другую конфорку, капнул масла на маленькую сковородку и вылил туда взбитые яйца.
– Тебе не трудно положить хлеб в тостер? – спросил он.
Я вздохнул, поняв, что завтракать мы будем молча, как всегда.
– Нет, – ответил я. – Совсем не трудно.

Остаток дня я провел, занимаясь серфингом, вернее, мучая доску. За ночь наступил чуть ли не штиль, и маленькие волны не доставляли никакого удовольствия. Кроме того, сегодня они разбивались дальше от берега, так что если океан и подбрасывал несколько стоящих волн, то тут же и обламывал удовольствие. Раньше я пошел бы на Оук‑Айленд или даже на Атлантик‑Бич, откуда на попутке доехал бы до Шеклфордской отмели и посмотрел, как там с волнами, но сегодня у меня не было настроения.
Вместо этого я катался на доске там же, где вчера и третьего дня, чуть в стороне от дома на пляже. Сегодня коттедж выглядел необитаемым: задняя дверь была заперта, полотенца с перил исчезли, никто не мелькал в окнах и не выходил на веранду. Я прикинул, когда вернутся обитатели – часа в четыре или в пять, – и твердо решил уйти заранее: у меня не было причин здесь околачиваться, и меньше всего на свете я хотел прослыть навязчивым ухажером.
С пляжа я ушел в три и по пути заглянул в «Лерой». Бар оказался темнее и грязнее, чем я запомнил; едва войдя, я почувствовал инстинктивную неприязнь к этому месту. Я всегда считал «Лерой» заведением для профессионал ьных алкашей, и за доказательствами далеко ходить не пришлось – за стойкой несколько посетителей одиноко сидели над стаканами «Теннесси лучшего», ища на донышке спасения от проблем. Сам Лерой был на месте. Когда я присел, он, не спрашивая, сунул кружку под пивной краник и начал наполнять.
– Давно не виделись, – отметил он. – Стараешься не портить себе жизнь молодую?
– Пытаюсь, – пробурчал я, оглядывая бар.
Лерой придвинул мне кружку по скользкому прилавку.
– Мне нравится, как ты здесь переделал, – сказал я, кивком указав себе за спину.
– Специально для тебя. Есть будешь?
– Нет, спасибо.
Лерой вытер прилавок, бросил тряпку назад через плечо и отошел принять очередной заказ. Через минуту меня похлопали по спине.
– Джонни! Что ты тут делаешь?
Обернувшись, я увидел одного из прежних приятелей, которых давно ни во что не ставил. Дело в том, что я с самого начала ненавидел все, связанное с этим местом, включая своих друзей. Понятия не имею, почему я сюда зачастил; наверное, бар просто был под рукой и больше пойти было некуда.
– Привет, Тоби, – сказал я.
Длинный сухопарый Тоби уселся рядом. Я видел, что парень уже готов – глаза остекленевшие, разит неделю не мытым телом, рубашка в пятнах.
– Все еще играешь в Рэмбо? – заплетающимся языком пробормотал он. – Ты качался, что ли?
– Да, – ответил я, не желая ничего объяснять. – Чем сам‑то занимаешься?
– В основном болтаюсь тут, пару недель уже. Я работал в «Квик стоп», но владелец оказался козел…
– Живешь по‑прежнему с родителями?
– Конечно, – сказал он чуть ли не с гордостью. Сковырнув крышку, он надолго приложился к бутылке, затем вновь уставился на мои бицепсы. – Хорошо выглядишь. Качался, что ли?
– Есть немного, – терпеливо ответил я, решив не напоминать Тоби, что он уже спрашивал об этом минуту назад.
– Ты конкретно раздался в ширину!
Я не нашелся с ответом. Тоби вновь отпил из бутылки.
– Сегодня вечеринка у Мэнди. Ты ее помнишь?
Я помнил. Девушка из прошлого, связь с которой не продлилась и одного уикэнда. Тоби продолжал:
– Ее предки свалили в Нью‑Йорк, так что оторвемся по‑взрослому. Сейчас мы разминаемся перед вечером. Для настроения. Хочешь с нами?
Он показал через плечо на четырех парней за угловым столиком, уставленным пустыми пивными кувшинами. Двоих я узнал, остальные были мне незнакомы.
– Не могу, – отказался я. – Сегодня ужинаю с отцом. Спасибо.
– Да пошли ты его! Будет классно! Ким придет. Еще одна женщина из моего прошлого, упоминание о которой вызвало внутреннюю дрожь. Меня физически тошнило от типа, которым я когда‑то был.
– Не могу, – покачал я головой и встал, отставив почти полную кружку. – Я обещал. Отец разрешает мне у него жить – ты ведь знаешь, что такое предки.
Тоби понимающе кивнул.
– Тогда давай соберемся в выходные. Возьмем доски и всей компанией махнем в Окракок.
– Посмотрим, – сказал я, чтобы отвязаться.
– У твоего отца телефон прежний?
– Да, да, – ответил я и ушел, зная, что Тоби не позвонит. Больше я в «Лерой» не возвращался.

По пути домой я купил на ужин стейков, пакет салата, соус и пару картофелин. Без машины тащить пакеты и доску, конечно, неудобно, но я рад был пройтись. За последние несколько лет я много миль отмахал пешком, а летние туфли намного удобнее военных ботинок, к которым я привык.
Придя домой, я отыскал в гараже мангал, пакет с угольными брикетами и жидкость для растопки. Мангал был пыльный, им сто лет не пользовались. Я выставил его на заднее крыльцо, вытряхнул угольную пыль, смыл паутину водой из шланга и оставил мангал сохнуть на солнце. Вернувшись в дом, я посолил и поперчил стейки и добавил чеснока, затем завернул картофелины в фольгу, положил в духовку и высыпал готовый салат из пакета в миску. Когда мангал высох, я разжег брикеты и вынес на улицу стол.
Папа вошел во двор, как раз когда я укладывал стейки на решетку гриля.
– Привет, пап, – сказал я, обернувшись. – Вот, решил приготовить ужин.
– О… – вырвалось у папы. Несколько секунд он переваривал тот факт, что сегодня готовит не он. – О'кей, – добавил он наконец.
– Как тебе пожарить стейк?
– До полуготовности, – ответил отец, неподвижно стоя у раздвижных стеклянных дверей.
– Похоже, ты не пользовался мангалом после моего отъезда, – сказал я. – И зря. Нет ничего вкуснее стейка на гриле. Пока шел домой, чуть слюной не истек.
– Я пойду переоденусь.
– Стейки будут готовы минут через десять. Вернувшись в кухню, я вынул картошку из духовки, взял миску с салатом, заправку, масло и соус для бифштексов и выставил все это на стол. Дверь в патио отъехала, и на пороге появился отец с двумя стаканами молока. В шортах, цветастой гавайке, черных носках и теннисках папа смахивал на туриста, совершающего морской круиз. Болезненно бледные икры наводили на мысль, что папа много лет не загорал, если вообще когда‑нибудь надевал шорты. Я сделал вид, что все о'кей и вид у папы крутой и модный.
– Ты точно вовремя, – похвалил я, подходя к мангалу. Разложив стейки на тарелки, я поставил одну перед отцом.
– Спасибо, – сказал он. – На здоровье.
Папа положил себе салата и полил майонезом. Развернул одну картофелину и добавил масла. Налил маленькую лужицу соуса на тарелку. Обычные, естественные действия, за одним исключением: отец все проделывал в полном молчании.
– Как день прошел? – как всегда, спросил я.
– Как всегда, – привычно ответил отец и снова улыбнулся, но ничего не прибавил.
В этом весь отец – клинический случай социальной неадаптированности. Я в сотый раз задавался вопросом, отчего он не хочет поддерживать разговор, и пытался представить, каким он был в молодости. Как он вообще нашел себе жену? Я понимал, что последний вопрос отдает мещанством, но мне искренне было любопытно. Некоторое время мы ели молча: тишину нарушал лишь стук вилок.
– Саванна сказала, что хочет познакомиться с тобой, – сказал я.
Отец отрезал кусочек стейка.
– Леди, с которой ты дружишь?
Только мой папахен мог выдать подобную формулировку.
– Да, – сказал я. – Мне кажется, тебе она понравится.
Он кивнул.
– Она учится в университете Северной Каролины, – объяснил я.
Папа напрягся – пришло время его реплики. Я прямо‑таки физически ощутил охватившее его облегчение, когда отец придумал следующий вопрос.
– Как вы познакомились?
Я подробно рассказал об утонувшей сумке, описывая ситуацию как самую комичную, но папа юмора не уловил.
– Это было галантно с твоей стороны, – похвалил он. Разговор снова забуксовал. Я отрезал еще стейка.
– Пап, можно задать тебе вопрос?
– Да, конечно.
– Как вы с мамой познакомились?
Впервые за много лет я спросил о матери. Я не знал ее, у меня не сохранилось никаких воспоминаний, поэтому я редко ощущал потребность поговорить о ней. Даже сейчас мне, в общем, было все равно: я лишь хотел подольше пообщаться с отцом. Некоторое время папа сосредоточенно намазывал картофелину маслом; я видел, что ему не хочется отвечать.
– Мы познакомились за ужином, – сказал он наконец. – Она была официанткой.
Я ждал, но отец явно не собирался продолжать.
– Она была красивой?
– Да, – ответил он.
– Пап, а какая вообще она была?
Отец помял картошку и аккуратно посолил ее.
– Она была похожа на тебя, – сказал он.
– В каком смысле?
– Ну… – поколебался папа. – Она иногда могла… заупрямиться.
Я не вполне понял, что конкретно он имеет в виду, но не успел я задать новый вопрос, как папа поднялся из‑за стола и взял свой стакан.
– Хочешь еще молока? – спросил он, и больше мне ни слова не удалось из него вытянуть.

Глава 6

Время относительно. Я не первый, кто это заметил, и отнюдь не самый знаменитый. Мое осознание этого факта не имеет отношения к энергии, массе, скорости света или что там еще вычислил Эйнштейн. Скорее, я открыл для себя чудовищное замедление времени, изнывая от ползущих, как улитки, часов и минут, оставшихся до встречи с Саванной.
После ужина с отцом я думал о Саванне. Во вторник с самого утра я снова начал думать о Саванне. День я провел, занимаясь серфингом, и хотя волны были получше, чем вчера, я никак не мог сосредоточиться и уже в середине дня решил, что накатался. Я хотел купить чизбургер в маленькой закусочной около пляжа (кстати, лучшие бургеры в городе), однако, несмотря на голод, отправился домой, надеясь позже разделить это удовольствие с Саванной. Я начал читать новый роман Стивена Кинга, потом отложил книгу, сходил в душ, натянул джинсы и рубашку‑поло и читал еще пару часов. Непонятным образом, судя по будильнику, прошло всего двадцать минут. Вот что я называю относительностью времени.
Вернулся отец. Увидев, как я одет, он сразу протянул ключи от машины.
– Ты собираешься увидеться с Саванной? – спросил он.
– Да, – сказал я, поднимаясь с дивана и принимая ключи. – Возможно, я припозднюсь.
Отец поскреб затылок.
– О'кей, – сказал он.
– Но завтракаем вместе!
– Ладно. – Это прозвучало почти испуганно, чего я, хоть убейте, понять не мог.
– Ладно, пап, – сказал я. – Увидимся позже.
– Ох, я, наверное, уже буду спать…
– Пап, ну я же не буквально!
– О! – осекся он. – Ну хорошо.
Я уже открыл дверь, когда сзади послышался вздох.
– Я хотел бы с ней познакомиться, – сказал папа так тихо, что я едва разобрал слова.

Небо еще было ярко‑синим и солнечные блики дробились на океанской глади, когда я подъехал к дому на пляже. Выйдя из машины, я понял, что очень волнуюсь. Не могу припомнить, когда в последний раз нервничал перед свиданием. Я искренне опасался, что за сорок восемь часов, которые мы не виделись, что‑нибудь изменилось, и не представлял, что делать, если мои страхи окажутся правдой.
Я не стал стучать – толкнул дверь и вошел. В гостиной никого не было, но из глубины дома доносились голоса; на веранде обнаружилась обычная компания. Я вышел на деревянный настил, спросил Саванну, и мне ответили, что она на пляже.
Я почти побежал вниз по песку, но застыл как вкопанный, увидев сидящих рядышком Саванну, Рэнди, Брэда и Сьюзен. Саванна меня не видела; было слышно, как она смеется над какими‑то словами Рэнди. Чистые голубки, совсем как Брэд и Сьюзен. В глубине души я понимал, что это не так и разговор скорее всего идет о стройке и впечатлениях последних двух дней, и все же мне это очень не понравилось. Меня покоробило, что Саванна сидит к Рэнди так же близко, как сидела ко мне. Помнит ли она вообще о нашем свидании? Однако при виде меня Саванна улыбнулась как ни в чем не бывало, явно не видя в ситуации ничего плохого.
– Вот и ты, Джон, – сказала она. – А я‑то гадала, когда ты появишься.
Рэнди ухмыльнулся. Несмотря на слова Саванны, он сидел с самым победоносным видом, словно говоря: «Кот за двери – мыши в пляс, приятель».
Саванна поднялась и, оступаясь в песке, направилась ко мне. На ней была белая блузка без рукавов и легкая струящаяся юбка, развевавшаяся при ходьбе. Потемневший загар на плечах свидетельствовал о долгих часах, проведенных под палящим солнцем. Подойдя, она приподнялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку.
– Привет, – сказала она, обняв меня рукой за талию.
– Привет.
Она слегка отстранилась, словно чтобы разглядеть выражение моего лица.
– Ты выглядишь так, будто скучал по мне, – подтрунивала она.
Как обычно, я не смог придумать достойный ответ. Саванна подмигнула моей неспособности признать, что я по ней скучал.
– Может, я тоже по тебе скучала, – прибавила она. Я тронул ее обнаженное плечо.
– Готова идти?
– Всегда готова, – отозвалась она.
Мы пошли к машине. По пути я взял Саванну за руку и сразу почувствовал, что все в мире правильно и хорошо, за исключением пары мелочей.
– Я видел, как ты разговаривала с Рэнди, – сказал я как можно нейтральнее.
Она сжала мою руку.
– Ну, видел, и что? Я начал снова:
– Значит, вы помирились за работой?
– Еще как. Я, кстати, была права – он хороший парень. Когда закончится стройка, он поедет в Нью‑Йорк на шестинедельную стажировку в «Морган Стэнли банк».
– Хм… – буркнул я. Саванна негромко засмеялась:
– Только не говори, что ты ревнуешь!
– Я не ревную.
– Вот и хорошо, – заключила она, снова сжав мою руку. – Потому что на это нет никаких причин.
Я ловил каждое слово, словно свежую воду пил после долгой жажды. Саванне не было нужды оправдываться, но она сказала эти прекрасные слова, и я воспарил на седьмое небо от счастья. Мы дошли до машины, и я галантнс открыл ей дверцу.
– Я подумывал отвезти тебя в «Устрицы», – сказал я. – Это ночной клуб неподалеку отсюда, тоже на пляже. Там вечерами играют музыканты, можем потанцевать.
– А до этого чем займемся?
– Ты есть хочешь? – спросил я, думая о чизбургере, который не стал покупать днем.
– Немного, – сказала она. – Я перекусила после работы и еще не проголодалась.
– Тогда погуляем по пляжу?
– Хм… Может, попозже.
Было ясно – она что‑то задумала.
– Почему бы не выложить прямо, чего тебе хочется? Саванна просияла.
– Как насчет поехать познакомиться с твоим отцом? Я ушам не поверил.
– Ты серьезно?
– Серьезно, – подтвердила она. – Зайдем ненадолго, а потом будем есть, развлекаться и танцевать.
Я колебался, но Саванна просительно положила мне ладошку на плечо.
– Ну пожалуйста!

Меня не особенно обрадовало ее предложение, однако отказать я не смог. Перестраиваясь на ходу, я немного досадовал: куда лучше было бы провести вечер вдвоем с Саванной. Я не понимал, с чего ей заблажило срочно увидеть моего предка, разве что ее не привлекает перспектива провести со мной весь вечер. Честно говоря, мысль угнетала.
Саванна была в хорошем настроении и щебетала как птичка, сколько они наработали за два дня. Завтра бригада планировала приняться за окна. Рэнди, как оказалось, все время работал бок о бок с Саванной – этим и объяснялось «восстановление дружбы», по ее выражению. Сомневаюсь, чтобы Рэнди описал свой интерес к Саванне теми же словами.
Через несколько минут мы свернули на дорожку, ведущую к дому. В окне папиной «берлоги» горел свет. Я заглушил мотор и побренчал ключами, прежде чем выйти из машины.
– Я предупреждал тебя, что мой отец – никудышный собеседник?
– Да, – подтвердила Саванна, – но это не важно. Я хочу с ним познакомиться.
– Почему? – спросил я. Представляю, как это прозвучало, но удержаться я не смог.
– Потому что он твой единственный родственник, – сказала она. – И потому что он тебя вырастил.

* * *

Придя в себя после шока, вызванного моим появлением под ручку с Саванной, и подобающих случаю представлений, папа провел рукой по редким волосам и уставился в пол.
– Извините, мы не предупредили о нашем приезде, но не вините Джона – это моя вина, – весело начала Саванна.
– О… – сказал отец. – Все в порядке.
– Мы не вовремя?
– Нет‑нет, – испугался папа, на секунду подняв глаза, но тут же снова принялся рассматривать пол. – Очень приятно познакомиться.
Минуту мы молча стояли в гостиной. Саванна непринужденно улыбалась, но сомневаюсь, чтобы отец это заметил.
– Хотите что‑нибудь выпить? – спросил он, словно спохватившись, что нужно играть роль хозяина.
– Нет, спасибо, – отказалась Саванна. – Джон говорил мне, вы увлеченный нумизмат.
Папа повернулся ко мне, словно за подсказкой.
– Стараюсь помаленьку, – произнес он наконец.
– Именно от этого занятия мы вас так бестактно оторвали? – спросила Саванна тем же дразнящим тоном, каким говорила со мной. К моему изумлению, папа издал нервный смешок. Негромкий, но тем не менее смех. Поразительно!
– Не оторвали. Я всего лишь рассматривал новую монету, которую купил сегодня.
Пока папа говорил, я физически ощущал, как он старается угадать мою реакцию. Саванна либо не заметила этого, либо притворилась, что ничего не замечает.
– Да? Какую монету?
Папа неловко переступил на месте и, окончательно меня поразив, поднял глаза и спросил Саванну: – Хотите посмотреть?

В «берлоге» мы провели сорок минут.
Я в основном сидел и слушал, как отец рассказывает истории, которые я знал наизусть. Как большинство серьезных коллекционеров, он хранил дома лишь малую часть коллекции, причем я понятия не имел, где он держит остальное. Каждые пару недель монеты у него в кабинете менялись как по волшебству. Обычно дома было не больше дюжины экземпляров и никогда ничего ценного, но у меня сложилось впечатление, что папа мог показать Саванне простой пенни с Линкольном и тем самым потрясти ее до глубины души. Она задавала десятки вопросов, на которые мог ответить я или любой справочник по нумизматике, но постепенно начала вести себя более тонко. Вместо того чтобы спрашивать, почему монета ценится особенно высоко, Саванна интересовалась, где и как отец ее нашел, и папа щедро угощал ее историями однообразных уикэндов моей юности, проведенных в Атланте, Чарлстоне, Роли или Шарлотте.
Папа много говорил о тех поездках (в смысле, много для него). Его манера уходить в себя и надолго замолкать никуда не делась, но за сорок минут он сказал Саванне больше, чем мне с начала отпуска. С моего наблюдательного пункта я имел прекрасный обзор очередной вспышки пресловутой страсти, которую так хвалила Саванна, однако я эту самую страсть уже на дух не переносил. Я по‑прежнему держался мнения, что для отца монеты – это способ уйти от реальности, вместо того чтобы активно в нее включиться. Я прекратил говорить с ним о монетах, потому что хотел говорить о чем‑то еще. Отец прекратил говорить со мной о монетах, потому что знал о моих чувствах, но не желал говорить о другом. И все же…
Отец был счастлив. Я видел, как сияли его глаза, когда он демонстрировал монету, показывал клеймо Монетного двора, хвалил четкость чеканки или объяснял, как меняется ценность монеты при наличии стрелок или венков. Он показал Саванне своих любимиц – пробные монеты, отчеканенные в Уэст‑Пойнте. Папа извлек из стола увеличительное стекло, чтобы показать дефекты поверхности, и, когда Саванна держала лупу, на его лице играло необычайное оживление. Несмотря на мое отвращение к монетам, я невольно улыбался, видя отца счастливым.
Но характер брал свое, и чуда не произошло. Показав Саванне все монеты и выложив о них все до последней мелочи, папа заговорил о посторонних вещах, полез в дебри, начал повторяться, спохватился и заговорил еще тише, едва слышно. Саванна вовремя почуяла зарождающуюся неловкость и показала на монеты, разложенные на столе:
– Спасибо, мистер Тайри. Я чувствую себя как после лекции – узнала много нового.
Папа улыбнулся, видимо, вконец обессилев от непривычной активности. Я счел момент подходящим и встал.
– Да, все было классно, но нам пора идти.
– О… Конечно.
– Было очень приятно с вами познакомиться, – сказала Саванна.
Отец кивнул. Саванна дружески обняла его.
– Давайте еще как‑нибудь поговорим о монетах, – прошептала она.
Отец неловко обнял ее в ответ, напомнив мне о безжизненных объятиях моего детства. Я гадал, неловко ли Саванне, ибо отцу было явно не по себе.

* * *

Примерно полдороги Саванна молчала, погрузившись в свои мысли. Меня подмывало узнать ее впечатления от знакомства, и в то же время не очень хотелось услышать ответ. Пусть мы с отцом не в лучших отношениях, но он действительно мой единственный родственник, и я ему многим обязан. Я нередко прохаживался на папин счет, однако меня бы не обрадовало, если бы это стал делать кто‑то другой.
Впрочем, я не ожидал, что Саванна скажет что‑то плохое – это было не в ее характере. Когда она наконец повернулась ко мне, на ее лице играла улыбка.
– Спасибо, что познакомил нас, – сказала она. – У твоего папы очень… теплое сердце.
Я впервые услышал такое определение, но мне оно понравилось.
– Я рад, что вы поладили.
– Да, он мне понравился. Это человек такой нежной души… Но я, кажется, поняла, почему у тебя в юности было столько проблем. Твой отец совсем не строгий.
– Да, пожалуй.
Она стрельнула в меня глазами.
– Ты коварно обманывал родного папу? Я засмеялся:
– Не без этого.
Она покачала головой:
– И ведь прекрасно понимал, что делал!
– Я был зеленым пацаном!
– Ну сколько можно прикрываться молодостью? Этот аргумент не выдерживает никакой критики! Я никогда не обманывала родителей.
– Да, ты была идеальным ребенком. Мы об этом уже говорили.
– Ты смеешься надо мной?
– Нет, конечно, нет.
Саванна пристально посмотрела на меня.
– А по‑моему, да, – заключила она.
– Ну, может, чуть‑чуть.
Она подумала над моим ответом.
– Что ж, наверное, я это заслужила. Но, чтобы ты знал, я вовсе не идеальна.
– Не идеальна?
– Нет, конечно. Например, я отлично помню, как в четвертом классе получила за тест четверку.
Я изобразил шок:
– Не‑е‑е‑ет! Не рассказывай!
– Это правда.
– Как же ты пережила такое?
– А как ты думаешь? – пожала она плечами. – Я дала себе клятву, что это не повторится.
Ей‑богу, небось так оно и было…
– Ты уже проголодалась?
– Ох, я думала, ты никогда не спросишь!
– Чего тебе хочется?
Она собрала волосы в пушистый хвост, затем распустила.
– Может, большой сочный чизбургер?
Услышав это, я подумал – Саванна слишком хороша, чтобы быть реальной.

Глава 7

– Должна признать, ты водишь меня поесть в интересные заведения, – сказала Саванна, оглядываясь через плечо. Вдалеке, за дюной, виднелась длинная очередь, змеей вившаяся от «Ларька Джо Бургера», стоявшего в центре парковки с галечным покрытием.
– Здесь лучшие бургеры в городе, – сказал я, откусывая от огромного многослойного чизбургера.
Саванна сидела рядом со мной на песке, лицом к океану. Бургеры были превосходные – толстые и вкусные, и хотя с картошки масло чуть не капало, свою роль – насыщать – она выполняла прекрасно. Саванна смотрела на океанскую гладь, залитую вечерним светом, и я поймал себя на мысли, что из нас двоих скорее она выглядит здешней уроженкой.
С моим отцом Саванна разговаривала так же, как со всеми вокруг, включая меня. У нее была редкая способность находить подход к каждому, оставаясь при этом самой собой. Я не знал никого, кто хоть отдаленно напоминал бы ее внешне или внутренне, и в сотый раз спрашивал себя, что она во мне нашла. Мы были совершенно разными, просто антиподы: девушка, выросшая в горном городке, одаренная и красивая, воспитанная внимательными родителями, горевшая желанием помочь всем нуждающимся, и я, армейский пехотинец с татуировками, закаленный и огрубевший, почти чужой в отчем доме. Увидев, как она держалась с моим отцом, я мог с уверенностью сказать, в какой почтительности и приличиях ее воспитали родители. Глядя на Саванну, я очень захотел хоть в чем‑то походить на нее.
– Почему ты сегодня такой задумчивый?
Ее голос, любопытный, но нежный, отвлек меня от размышлений.
– Да вот гадаю, отчего ты здесь оказалась, – признался я.
– Потому что люблю пляж и нечасто сюда попадаю. Там, откуда я родом, нет ничего похожего на волны И суда для ловли креветок.
Заметив выражение моего лица, Саванна ободряюще похлопала меня по руке.
– Да я просто болтаю, – сказала она. – Я здесь потому, что мне этого хочется.
Я отложил остатки бургера, пытаясь разобраться, почему мне это так важно. Чувство было для меня новым и непривычным. Саванна ласково потрепала меня по руке и снова залюбовалась пейзажем.
– Как здесь красиво! Все, что человеку нужно, – это закат над океаном.
– Ну, для этого придется пересечь страну, – не удержался я.
– Ты решил мне напомнить, что солнце садится на западе?
В ее глазах появились лукавые огонечки.
– Ну, так я слышал, во всяком случае. Половину своего чизбургера она сунула в сумку; туда же отправился и мой недоеденный бургер. Убедившись, что теперь неудавшуюся «утопленницу» не унесет ветром, Саванна с наслаждением вытянула ноги и повернулась ко мне с видом одновременно игривым и невинным.
– Хочешь знать, о чем я думаю? – спросила она. Я кивнул, беззастенчиво пожирая ее глазами.

– Жалею, что последние два дня тебя не было рядом – мне нравится ближе узнавать людей. Мы всей бригадой ели ленч, ужин тоже удался, но мне как будто чего‑то не хватало. И только увидев тебя, идущего по пляжу, я успокоилась. Значит, мне не хватало тебя.
Когда‑то после этих слов я поцеловал бы девушку, но сейчас, хотя мне очень хотелось, этого не сделал. Я покорно слушал Саванну, не сводя с нее взгляда. Она без всякого смущения посмотрела мне в глаза.
– Когда ты спросил, почему я здесь, я отшутилась, считая, что ответ очевиден. Проводить время с тобой – это как‑то… правильно, что ли, и легко. Так и должно быть. Вот мои родители – им просто хорошо вместе. Я росла с мечтой, что когда‑нибудь и у меня так будет. – Она помолчала. – Хочу, чтобы ты с ними как‑нибудь познакомился.
В горле у меня пересохло.
– Я тоже этого хочу.
Маленькая ручка легко скользнула в мою, и наши пальцы переплелись.
Мы сидели в мирном молчании. У кромки воды крачки протыкали клювами песок в поисках пищи; стая чаек разлеталась над водой всякий раз, когда накатывалась новая волна. Небо потемнело, облака казались какими‑то зловещими. По пляжу бродили редкие парочки, теряясь в дали цвета индиго.
С моря донесся треск ломающейся доски для серфинга. Я поразился, каким новым все кажется – новым, но комфортным, словно мы знаем друг друга целую вечность. А ведь мы еще не были настоящей парочкой. «Да вряд ли и будете», – шепнул мне на ухо неслышный голос. Через неделю я уеду в Германию, и на этом все кончится. Я не первый день живу на свете и знаю, что для развития романа, закрутившегося на побережье Атлантического океана, недостаточно двух недель, пусть и особенных. Не раз мне приходилось слышать, как вернувшиеся из отпуска солдаты клялись, что влюблены по гроб жизни, однако продолжения не было ни разу.
Познакомившись с Саванной, я часто задавался вопросом, можно ли поломать эту традицию. Я постоянно хотел видеть эту девушку и чувствовал, что не смогу ее забыть. Невероятно, но Саванна уже стала частью меня, а перспектива не увидеть ее завтра, послезавтра или в последующие дни повергала в неописуемое уныние. Может, сказал я себе, мы станем исключением из общего правила?
– Смотри, вон, вон там! – закричала Саванна, показывая на океан. – В бурунах!
Я вглядывался в свинцовую водную гладь, но ничего не увидел. Саванна вскочила на ноги и кинулась к воде.
– Бежим! – крикнула она на бегу. – Скорее!
Я двинулся за ней, ничего не понимая. Перейдя на бег, я сразу сократил разрыв. Саванна стояла у кромки воды, тяжело дыша.
– Что случилось? – спросил я.
– Вон там, там!
Прищурившись, я наконец увидел то, о чем она говорила. Дельфины мчались по волнам один за другим, исчезали из виду на отмели и выныривали немного дальше.
– Молодые белухи, – сказал я. – Они проплывают мимо острова почти каждый вечер.
– Мне на секунду показалось, что они катаются на досках!
– Они просто развлекаются. Люди на сегодня отплавались, и дельфины считают, что сейчас их время веселиться.
– Я хочу к ним! Всегда мечтала поплавать с дельфинами!
– Они перестанут играть или отплывут подальше. У них занятные повадки, я уже убедился. Если им любопытно, они подплывают совсем близко и внимательно тебя рассматривают, но стоит погнаться за ними, как они включают форсаж, и остается только воду хлебать.
Мы наблюдали за белухами, пока они не уплыли дальше, затерявшись вдали под сплошными темными тучами, затянувшими небо.
– Нам, пожалуй, пора, – сказал я.
Мы пошли к машине, задержавшись, чтобы подобрать остатки ужина.
– Не знаю, играют ли уже музыканты, но в любом случае скоро начнут.
– Ничего, – сказала она. – Мы не будем скучать. Кстати, хочу предупредить, я неважно танцую.
– Можем не ходить, если тебе не хочется. Есть масса других занятий.
– Например?
– Ты любишь корабли?
– Какие?
– Линкоры, – сказал я. – Я знаю место, где стоит «Северная Каролина», судно военно‑морских сил США.
Саванна состроила забавную гримаску, и я понял – линкоры ее не интересуют. В который уже раз мне ужасно захотелось иметь собственный угол. Однако я не питал иллюзий, что Саванна с готовностью пойдет ко мне слушать музыку. На ее месте я бы точно не пошел. Человек, знаете ли, слаб.
– Погоди, – сказала она. – Я знаю, куда мы пойдем. Хочу тебе кое‑что показать.
Заинтригованный, я спросил:
– И где же это?

* * *

Зная, что группа Саванны приступила к работе только вчера, я удивился, сколько они успели сделать. Дом был почти закончен, даже крышу навели. Полюбовавшись плодом трудов из окна машины, Саванна повернулась ко мне:
– Хочешь прогуляться, посмотреть, что мы делаем?
– С удовольствием, – сказал я.
Выйдя из машины, я залюбовался игрой лунного света на лице Саванны. По заплывшему глиной участку мы пробирались под звуки радио, игравшего на кухне в одном из соседних домов. За несколько шагов до входной двери Саванна с гордостью обвела сооружение широким жестом. Я обнял ее за талию, и Саванна склонила головку мне на плечо, словно решив отдохнуть в моих объятиях.
– Вот так я провела последние пару дней, – почти шепотом сказала она в ночной тишине. – Тебе нравится?
– Здорово, – сказал я. – Держу пари, будущие новоселы в восторге.
– Еще бы! Кстати, прекрасная семья. Они заслуживают хорошего жилья после всех перенесенных испытаний. Их дом был разрушен ураганом Фрэн, и у них, как у многих других, не было страховки от наводнения. Это мать‑одиночка с тремя детьми – муж сбежал много лет назад. Все дети отлично учатся, поют в церковном хоре, такие вежливые, воспитанные… Сразу видно, сколько мать положила труда, чтобы дети выросли приличными людьми.
– Я так понял, ты успела с ними познакомиться? Саванна кивком указала на дом:
– Они помогали нам последние два дня. – Она выпрямилась. – Зайдем внутрь?
Я неохотно выпустил ее из объятий.
– Веди.
Дом был небольшой, примерно как у моего отца, но с более удачной планировкой, поэтому внутри казалось просторнее. Взяв меня за руку, Саванна провела экскурсию по комнатам, показывая, рассказывая и дополняя картину воображаемыми деталями. Она придумывала идеальные обои на кухню, цвет плиток для ведущей к дому дорожки, ткань для занавесок в гостиной и даже содержимое каминной полки. Саванна так и светилась от переполнявшего ее восторга, совсем как при виде белух на пляже, и в эти минуты казалась совсем маленькой девочкой.
Наконец она привела меня к выходу и остановилась в дверном проеме. Я обнял ее за талию и привлек к себе. Вдалеке пророкотал гром.
– Здесь будет крыльцо с навесом, а на нем – пара кресел‑качалок или даже качели. Жильцы смогут сидеть здесь летними ночами или собираться после церковной службы. Вон их церковь, – указала она пальцем. – Поэтому дом расположен очень удачно.
– Ты говоришь так, словно знаешь их сто лет.
– Нет, я разговаривала с ними совсем недолго, – отозвалась Саванна. – Остальное додумала. Всякий раз у меня так – хожу по комнатам и представляю, как здесь будут жить хозяева. Тогда строить намного веселее.
Луна скрылась за тучами, стало совсем темно. На горизонте небо озарилось вспышкой молнии, и через секунду закапал дождь. Первые капли мягко застучали по крыше. Тяжелые кроны дубов, посаженных вдоль улицы, громко шелестели. Раскаты грома гулко отдавались в пустом доме.
– Если ты хочешь в ресторан, нужно уезжать, пока гроза не разыгралась.
– Нам же не обязательно ехать, помнишь? А грозы я всегда любила.
Я привлек Саванну к себе. Ее волосы пахли сладко, как спелая клубника.
Косой дождь превратился в настоящий ливень. Уличные фонари давали мало света – половину лица Саванны скрывала непроницаемая темнота.
Оглушительный раскат грома сотряс стены дома, и дождь пошел стеной. Я смотрел, как вода заливает присыпанный опилками пол и бурлит в больших лужах возле дома, и радовался, что, несмотря на грозу, было тепло. В углу я заметил пустые упаковочные ящики. Я собрал их и начал составлять импровизированное сиденье. Получилось не очень удобно, но все лучше, чем стоять.
Саванна присела рядом, и я понял – все, что здесь происходит, правильно и логично. Впервые мы наконец‑то остались одни. Я сидел рядом с Саванной, слушал дождь и верил, что мы всегда будем вместе.

Глава 8

Немилосердно жесткие ящики сразу поставили под сомнение мою находчивость. Впрочем, Саванна не жаловалась. Она откинулась назад, но край ящика врезался ей в спину, и она поспешила выпрямиться.
– Извини, – сказал я. – Мне казалось, будет поудобнее.
– Все нормально. У меня ноги отваливаются, ступни болят. Сиденье отличное.
Да, когда устанешь, любое сиденье как мягкое кресло. Я вспомнил долгие ночи в карауле, когда мечтал о том, чтобы сидеть рядом с девушкой своей мечты и верить, что все в мире правильно и справедливо. Теперь я знал, чего мне будет не хватать оставшиеся годы службы. Когда головка Саванны склонилась мне на плечо, я пожалел, что записался в армию, что мой гарнизон в другой стране и что я не выбрал в жизни другую дорогу. Стать бы студентом в Чапел‑Хилле, проводить часть лета на строительстве дома, объезжать лошадей на пару с любимой…
– Ты ужасно молчалив, – услышал я.
– Извини, задумался о сегодняшнем вечере.
– Надеюсь, мысли хорошие?
– Да, хорошие, – отозвался я.
Саванна двинулась на ящике, задев меня бедром.
– Я все думаю о твоем отце. Он всегда такой, как сегодня, – смущается, не смотрит в глаза во время разговора?
– Да, – подтвердил я. – А что?
– Просто любопытно.
В нескольких футах от нас гроза достигла своего апогея – новый ливень водопадом хлынул с небес. Снова вспыхнула молния, на этот раз ближе, и раскат грома грохнул пушечным выстрелом прямо у нас над головами. Будь здесь окна, представляю, как задрожали бы стекла в рамах.
Саванна поспешно придвинулась ближе, я обнял ее. Она вытянула ноги, скрестив лодыжки, и прислонилась ко мне. Я с удовольствием просидел бы так остаток жизни.
– Ты отличаешься от большинства парней, которых я знаю, – сообщила она мне на ухо тихо и доверительно. – Более зрелый, не такой… ветреный.
Я улыбнулся, польщенный ее словами.
– К тому же у меня «ежик» и татуировки.
– «Ежик» – это хорошо. Что касается татуировок… ну, пусть входят в комплект. Никто не идеален.
Я пихнул ее локтем, притворяясь уязвленным:
– Знал бы, что тебе не понравится, не стал бы накалывать.
– Не верю, – сказала она, отодвигаясь. – Но ты прав, я сказала лишнее. Я говорила о том, что чувствовала бы, будь татуировки у меня. Твои, пожалуй, дополняют определенный образ, и, по‑моему, тебе идут.
– Что за образ?
Саванна по очереди указала на татуировки, начиная с китайского иероглифа.
– Вот эта говорит, что ты живешь по собственным правилам и не всегда заботишься о том, что думают другие. Пехотная эмблема свидетельствует о том, что ты гордишься тем, что делаешь. Что до колючей проволоки, то это, можно сказать, твой портрет в юности.
– Ну, просто психологический анализ. Я‑то считал, мне просто картинки понравились.
– Я как раз хочу выбрать психологию второй специальностью.
– Да ты уже готовый психолог! Поднялся ветер, но дождь начал стихать.
– Ты когда‑нибудь любил? – неожиданно спросила Саванна.
Вопрос меня удивил.
– Что это ты вдруг?
– Я слышала, что непредсказуемость добавляет женщинам загадочности.
– О да. Что касается вопроса, то я не знаю.
– А как это можно не знать?
Я помолчал, соображая, как ответить.
– Несколько лет назад я встречался с девушкой, в которую был влюблен. По крайней мере так мне казалось. Но теперь я уже не уверен. Между нами существовала привязанность, с ней приятно было проводить время, но мы не стали близкими людьми. Я о ней почти ничего не знал. Жили вместе, а парой не были, если можно так сказать.
Саванна задумалась над моим ответом и ничего не сказала. Пришла моя очередь спрашивать.
– А ты? Ты когда‑нибудь любила? Ее лицо затуманилось.
– Нет, – сказала она.
– Но верила, что любила, совсем как я, верно? – Она прерывисто вздохнула. Я продолжал: – В моем отделении, хочешь не хочешь, станешь психологом. Интуиция просто кричит, что в прошлом у тебя были серьезные отношения.
Саванна невесело улыбнулась.
– Я знала, что ты догадаешься, – негромко сказала она. – Да, у меня был парень. На первом курсе университета. И я верила, что люблю его.
– А теперь ты уверена, что не любила? Саванна долго не отвечала.
– Нет, не уверена, – тихо сказала она. Я посмотрел на нее.
– Если не хочешь говорить…
– Все нормально, – остановила меня Саванна. – Просто тяжело. Я пыталась об этом забыть, даже родителям не говорила. Вообще никому. Такая банальная ситуация, прямо неловко. Наивная провинциалка из маленького городка приезжает в университет и встречает симпатичного старшекурсника, к тому же председателя студенческого землячества. Он популярен среди студентов, богат и красив. Маленькая первокурсница покорена тем, что этот полубог снизошел до нее. Он обращается с ней как с особенной; видя, как завидуют другие первокурсницы, провинциалка начинает верить в свою исключительность. Она соглашается поехать праздновать Новый год в один из увеселительных пригородных отелей в компании полубога и его друзей, хотя ее предупреждают, что чувствами там и не пахнет и что донжуанский список ее избранника насчитывает не одну зарубку на спинке кровати. – Саванна закрыла глаза, словно собираясь с силами. – Она поступает вопреки советам друзей, данных из лучших побуждений. Провинциалка не пьет спиртного, и полубог с готовностью приносит ей содовую. Отчего‑то провинциалке становится дурно, и он ведет ее в дальнюю комнату – прилечь. Не успевает она и глазом моргнуть, как оказывается в постели и едва успевает отвечать на его поцелуи. Сперва ей это нравится, но дурнота не проходит, комната просто кругом идет, и только много позже ей придет в голову, что кто‑то – может, и полубог – подсыпал что‑то в содовую, желая сделать новую зарубку на спинке кровати. – Она заговорила быстрее, почти захлебываясь словами: – Он начинает тискать ее груди, рвет платье, трусы. Он лежит на ней, такой тяжелый, что его невозможно оттолкнуть или спихнуть. Она чувствует себя беспомощной, хочет остановить его, потому что никогда не занималась этим прежде, но у нее так кружится голова и заплетается язык, что она не в состоянии позвать на помощь. Так бы все и получилось, как он задумал, если бы в комнату не зашла другая пара. И вот она неверными шагами плетется вон из комнаты, придерживая платье, кое‑как добирается до туалета и плачет там. Заходят другие девушки, приехавшие на вечеринку, видят размазанную тушь и разорванное платье и, вместо того чтобы поддержать, смеются над ней, говоря, что она прекрасно знала, к чему клонилось дело, и заслужила все и даже больше. Тогда она звонит другу, который прыгает в машину, мчится к отелю, забирает ее и везет в общежитие, ни о чем не расспрашивая.
Я сидел, замерев от гнева. Я не святой, но ни разу в жизни мне и в голову не приходило принудить женщину к близости против ее воли.
– Мне очень жаль, – только и смог я сказать.
– Да ладно, не ты же это делал…
– Просто не знаю, что еще сказать. Разве что… – Я замолчал.
Саванна повернулась ко мне, и я увидел мокрые от слез щеки. При виде того, как она беззвучно плачет, у меня болезненно сжалось сердце.
– Разве – что?
– Разве что ты хочешь, чтобы я набил ему морду? Она невесело засмеялась:
– Ты себе представить не можешь, как я об этом мечтала!
– Будет сделано, – пообещал я. – Ты мне только имя скажи, и я разберусь. О тебе даже речи не зайдет.
Она сжала мою руку.
– Я знала, что ты так скажешь.
– Я серьезно!
Она через силу улыбнулась, показавшись мне одновременно утратившей вкус к жизни и трогательно юной.
– Поэтому я не назову его имени. Но я тронута. Это очень великодушно с твоей стороны.
Мне понравились эти слова. Мы сидели рядом, крепко взявшись за руки. Дождь наконец прекратился, и снова стало слышно радио в соседнем доме. Названия мелодии я не знал – что‑то из ранней джазовой эры. В моем отделении один рядовой был большим любителем джаза.
– В любом случае, – продолжала Саванна, – из‑за всего этого на первом курсе мне пришлось ох как солоно. Именно поэтому я хотела бросить университет. Родители, благослови их Бог, решили, что я просто тоскую по дому, и не позволили. Но я кое‑что вынесла из случившегося: оказалось, я в состоянии это пережить. Конечно, все могло закончиться гораздо хуже, но в тот момент мне и своей чашки горя хватило выше крыши. А потом я поняла, что бесполезного опыта не бывает.
В этот момент я сообразил.
– Это Тим забрал тебя из отеля той ночью? Она изумленно подняла глаза.
– Кому же еще ты могла позвонить? – пояснил я.
– Да уж… Тим повел себя в высшей степени достойно. Он так и не задал мне ни одного вопроса, однако с тех пор взял на себя роль моего защитника и покровителя. А я не возражаю.
В наступившей паузе я думал, что ей понадобилось немало мужества – не только той ночью, но и позже. Не расскажи Саванна эту историю, я и не заподозрил бы, что в ее жизни бывали черные дни. Оставалось только завидовать ее природному оптимизму.
– Обещаю быть джентльменом, – галантно сообщил я. Саванна повернулась ко мне:
– Ты о чем?
– Сегодня, завтра, когда угодно. Я не как тот негодяй.
Пальчиком Саванна обвела мой подбородок – от ее прикосновения кожу приятно закололо невидимыми иголочками.
– Знаю, – сказала она, сдерживая смех. – Иначе разве пошла бы сюда с тобой?
Ее голос был так нежен, что я с трудом подавил острое желание поцеловать ее. Сейчас ей не это было нужно.
– Знаешь, что сказала Сьюзен в первый вечер после твоего ухода?
Я ждал.
– Что у тебя устрашающий вид и меньше всего на свете ей хочется остаться с тобой наедине.
Я усмехнулся:
– Мне и не такое говорили.
– Нет, ты не понял сути. На мой взгляд, она не понимала, что несет. Когда на пляже ты протянул мне сумку, я увидела честность, надежность, даже нежность, но решительно ничего устрашающего. Наверное, это прозвучит странно, но мне показалось, что мы давно знакомы.
Ничего не ответив, я отвернулся. В свете уличного фонаря было видно, как от земли поднимается легкий туман – нагревшаяся за день земля испаряла дождевую влагу. Начали кричать цикады – с каждой минутой в хор вливались новые участники. Я сглотнул, пытаясь справиться с внезапной сухостью в горле, посмотрел на Саванну, перевел взгляд на потолок, затем на свои ноги и снова на Саванну. Она сжала мне руку, и я с трудом выдохнул, дивясь, как в самый обыкновенный отпуск в самом обыкновенном месте я непонятным образом влюбился в необыкновенную девушку по имени Саванна Линн Кертис.
Саванна неправильно истолковала выражение моего лица.
– Ох, как неловко получилось! – спохватилась она. – Со мной такое случается – сначала ляпну, потом думаю. Выкладываю то, что на уме, не подумав, как на это могут отреагировать окружающие.
– Никакой неловкости, – сказал я, повернув к себе ладонями ее лицо. – Просто мне никто и никогда не говорил ничего подобного.
На этом я на секунду замолчал, понимая – если сейчас удержаться от признаний, момент пройдет и я легко отделаюсь.
– Ты представить себе не можешь, сколько для меня значат несколько последних дней, – начал я. – Встреча с тобой – лучшее, что произошло со мной за всю жизнь. – Я колебался, зная, что если остановлюсь, то позже у меня не хватит духу. – Я люблю тебя.
Мне казалось, выговорить эти слова будет ужасно трудно, но за всю мою жизнь я еще не был настолько в чем‑то уверен, и все произошло само собой. Я очень надеялся однажды услышать эти же слова от Саванны, но сейчас лишь смиренно предлагал свою любовь, ничего не требуя и не ожидая взамен.
Снаружи воздух стал холоднее, лужи серебрились в лунном свете. Тучи начали расходиться, и в разрыве блеснула звезда, свидетельница только что прозвучавшего признания.
– Ты когда‑нибудь такое представлял? – спросила Саванна. – Ну, вот как сейчас – ты и я?..
– Нет, – ответил я.
– Мне немного страшно.
Я задохнулся, сразу поняв, что она не испытывает ко мне особых чувств.
– Тебе не нужно повторять мне то же самое, – начал я. – Я говорил не для того, чтобы…
– Знаю, – перебила Саванна. – Ты не понял, я испугалась не твоего признания, а того, что тоже хотела сказать – я люблю тебя, Джон.
Не совсем понимаю, как это получилось – только что мы говорили, а в следующее мгновение я уже обнимал Саванну, прильнувшую ко мне. Секунду я колебался, не развеет ли поцелуй чары, во власти которых мы оба находились, но останавливаться было поздно. Когда ее губы встретились с моими, я понял – проживи я до ста лет и посети все до единой страны мира, ничто и никогда не сравнится с той минутой, когда я впервые поцеловал девушку моих грез, веря, что наша любовь будет длиться вечно.

Глава 9

Расставаться нам не хотелось. Я снова повел Саванну на пляж, и мы долго гуляли по песку, пока она не начала зевать. Я проводил ее до дома, и мы снова поцеловались на крыльце под легкие тупые удары в стекло фонаря – мотыльки летели на свет.
Накануне я только и думал, что о Саванне, однако это не шло ни в какое сравнение с одержимостью, обуявшей меня на следующий день. Мою постоянную беспричинную улыбку заметил даже отец, придя с работы. Он ничего не сказал (правда, я и не ожидал от него комментариев), но не выказал удивления, когда я одобрительно похлопал его по спине, узнав, что на ужин будет лазанья. Я без умолку говорил о Саванне, и через пару часов папахен свалил в свою «берлогу». Говорил он очень мало, но явно был счастлив за меня, тем более что я был расположен делиться. Возможность убедиться в этом представилась вечером: вернувшись домой, я обнаружил на кухонном столе блюдо еще теплого печенья с арахисовым маслом, а сверху красовалась записка о том, что молоко в холодильнике.
Я водил Саванну поесть мороженого, затем отвез ее в туристическую часть Уилмингтона. Мы прошлись по магазинам, и я узнал, что Саванна питает интерес к антиквариату. Потом я все‑таки отвел ее взглянуть на линкор, но мы недолго там оставались (действительно, ничего особо интересного). В завершение я отвез ее к дому на пляже, где мы посидели у костра с другими студентами.
Следующие два вечера Саванна провела у нас. Оба раза ужин готовил отец. В первый вечер Саванна не заводила речь о монетах, и разговор шел через пень‑колоду: отец в основном слушал. Саванна, сидя с самым приятным выражением лица, всячески пыталась увлечь его беседой, но сила привычки перевесила – мы болтали, а папа сидел, уткнувшись в тарелку. Уходила Саванна нахмурившись; мне не хотелось верить, что ее мнение о моем отце изменилось, но я, как вы сами понимаете, не слепой.
На следующий вечер она неожиданно вновь напросилась в гости. На этот раз они с отцом сразу из‑за стола удалились в «берлогу» возиться с монетами. Наблюдая за ними, я гадал, как Саванна выдержит обстановку, в которой я вырос, и молил Бога, чтобы она оказалась более чуткой, чем я. Однако я напрасно волновался: всю обратную дорогу она говорила о моем папаше в самых восторженных выражениях, особенно нахваливая его за прекрасное исполнение роли одинокого отца. Не совсем разобравшись, что к чему, я все же вздохнул с облегчением: Саванна приняла моего отца таким, какой он есть.
К выходным обитатели дома на пляже привыкли к регулярным появлениям татуированного пехотинца и даже запомнили мое имя, хотя по‑прежнему проявляли мало интереса к моей персоне. Большинство студентов к семи‑восьми часам собирались перед телевизором – видимо, работа отчасти отбивала охоту к пьянкам и флирту на пляже. Все до единого строители ходили обгоревшие и с заклеенными пластырем пальцами – натерли мозоли.
Однако вечером в субботу у неутомимой молодежи открылись запасные резервуары энергии: когда я пришел, группа парней разгружала с грузовичка упаковки пива. Я помог отнести пиво наверх, кстати вспомнив, что с самого знакомства с Саванной не брал спиртного в рот. Как и неделю назад, студенты вынесли мангал и пировали у костра. Посидев немного с остальными, мы ушли гулять по пляжу. Я захватил одеяло и корзину с крышкой, побросав туда всякой еды, подходящей для поздней ночи. Лежа на спине, мы любовались шоу падающих звезд, не в силах оторвать глаз от ослепительно белых полосок, на мгновение прочерчивавших небо. Стояла прекрасная погода, когда приятный легкий бриз приятно холодит и прогоняет жару. Мы говорили и целовались несколько часов, прежде чем заснули в объятиях друг друга.
В ранний утренний час, когда солнце только‑только начинало подниматься из моря, я сел на песке и стал смотреть на Саванну. Ее лицо розовело от нежного рассветного света, волосы рассыпались по одеялу. Одна рука покоилась на груди, другая была закинута за голову. Всю оставшуюся жизнь я хотел бы просыпаться рядом с этой девушкой.
Мы снова ходили в церковь. Тим вел себя самым общительным образом, хотя за неделю мы едва перебросились парой слов, и снова предложил мне почетный труд на стройке. Я объяснил, что мне уезжать в пятницу и вряд ли от меня будет много пользы.
– Ты решил взять Джона на измор? – поинтересовалась Саванна.
Тим вскинул руки:
– По крайней мере никто не скажет, что я не пытался.
Пожалуй, то была самая идиллическая неделя в моей жизни. Чувство к Саванне захватило меня целиком, но, по мере того как шли дни, я начал ощущать сосущую тревогу при мысли о том, что совсем скоро этому придет конец. Я старался держать себя в руках, пытаясь подавить любовь силой воли, но в ночь на понедельник буквально не находил себе места. Я ворочался и метался в кровати, понимая, что в Германии полезу на стену, оттого что я за океаном, а вокруг Саванны полно парней, и кто‑нибудь обязательно в нее влюбится. Кое‑как дожив до вечера, я приехал в дом на пляже, но не нашел Саванну. По моей просьбе ее искали в комнатах; я лично заглянул в каждый туалет и обошел загоравших на деревянном настиле за домом.
Я спустился на пляж и принялся расспрашивать отдыхающих, получая в ответ безразличные пожатия плечами – кое‑кто даже не заметил, что Саванна исчезла. Наконец одна из девушек – Сэнди или Синди, точно не скажу – вспомнила, что Саванна проходила за дюной примерно час назад.
Поиски заняли долгое время. Пройдясь по пляжу в обоих направлениях, я решил сходить на пирс. Поднявшись по ступенькам под шум разбивающихся о камни волн, я увидел Саванну и решил, что она уединилась здесь наблюдать за дельфинами или глазеть на серферов. Прислонившись спиной к столбу, она сидела, подтянув колени к подбородку, и только подойдя ближе, я понял, что она плачет.
Я никогда не умел обращаться с плачущими девушками и остальной слезливой частью человечества. Отец никогда не плакал – по крайней мере при мне, а сам я в последний раз ревел в третьем классе, когда свалился с шалаша на дереве и потянул запястье. В армии мне несколько раз доводилось видеть, как плачут мужчины. Если рыдал солдат моего отделения, страдальцу обычно хватало успокоительного тумака и нескольких минут покоя; я, видите ли, не хочу отбивать хлеб у профессиональных психологов.
Я так и не решил, что делать, когда Саванна меня заметила. Она поспешно вытерла опухшие, покрасневшие глаза и судорожно вздохнула. Вязаная сумка, которую я недавно спас из океанской пучины, на этот раз была надежно зажата между коленями.
– Ты как? – спросил я.
– Плохо, – ответила она, и мое сердце сжалось.
– Может, мне уйти? Саванна подумала.
– Не знаю, – ответила она.
Я тоже не знал, что делать дальше, поэтому стоял столбом.
Она вздохнула.
– Я сейчас успокоюсь.
Сунув руки в карманы, я снова спросил:
– Может, мне все же уйти?
– Отвечать обязательно? – Да.
Саванна невесело рассмеялась.
– Можешь остаться, – разрешила она. – Это даже будет очень мило с твоей стороны.
Я сел и после недолгих колебаний обнял ее за плечи. Некоторое время мы сидели молча. Саванна сделала длинный‑длинный вдох. Постепенно ее дыхание стало ровнее. Она вытерла слезы, по‑прежнему струившиеся по щекам.
– Я тебе кое‑что купила, – сказала она. – Надеюсь, понравится.
– Наверняка понравится, – согласился я. Саванна шмыгнула носом.
– Знаешь, о чем я думала, сидя здесь? – Не дождавшись ответа, она продолжала: – О том, как мы встретились, о чем говорили в первый вечер, как ты красовался татуировками и недобро косился на Рэнди, с каким обалдевшим видом ты стоял, когда я доехала на доске до берега…
Она замолчала, и я обнял ее за талию.
– По‑моему, в этих словах есть глубоко запрятанный комплимент.
Саванна попыталась улыбнуться дрожащими губами, но у нее не очень получилось.
– Я до мелочей помню не только первые дни, но и всю неделю. Было так здорово общаться с твоим отцом, есть с тобой мороженое, даже смотреть на тот линкор…
– Больше не пойдем, – пошутил я, но Саванна подняла руку, прося меня замолчать.
– Ты не дал мне договорить и ты не понял сути. А суть в том, что я люблю каждое мгновение этих дней, и это для меня полная неожиданность. Я сюда не для этого приехала. Я вовсе не собиралась влюбляться в тебя и привязываться к твоему отцу.
Я напряженно слушал.
Саванна заправила за ухо прядку волос.
– По‑моему, у тебя отличный отец. Он прекрасно справился с твоим воспитанием, но отношения у вас сложные, и…
Она не могла подобрать слов, и я озадаченно потряс головой:
– Ты поэтому плачешь? Потому что у меня такие отношения с отцом?
– Нет, – ответила Саванна. – Ты что, меня не слушаешь? – Она сделала паузу, словно пытаясь привести в порядок хаос чувств и мыслей. – Я не хотела ни в кого влюбляться. Я не была к этому готова. Мне и одного раза хватило. Конечно, ты другой и сейчас все иначе, но ведь через несколько дней ты уедешь, и все закончится… И снова я не буду знать, как это пережить…
– Почему все обязательно должно закончиться? – запротестовал я.
– Закончится, вот увидишь, – сказала Саванна. – Конечно, можно переписываться, перезваниваться, провести вместе твой следующий отпуск, но я не увижу твою обалдевшую физиономию, мы не будем валяться на пляже, глядя на звезды, сидеть рядом, говорить, делиться секретами… И больше не будет твоих объятий, таких, как сейчас…
Я отвернулся, пытаясь подавить нарастающую волну беспомощности и паники. Все, что говорила Саванна, было правдой.
– Сегодня я это поняла, – продолжала Саванна, – когда смотрела, что есть у вас в книжном магазине. Я решила купить тебе одну книгу. Когда я ее нашла, то попыталась представить твою реакцию на подарок. Я знала, что увижу тебя через пару часов, и не сомневалась – даже если подарок тебе не понравится, мы сможем все обсудить и разобраться. Понимаешь, пока мы вместе, для нас нет ничего невозможного. – Поколебавшись, она продолжила: – Но очень скоро это закончится. С самого начала я знала, что ты здесь всего на пару недель, однако не думала, что прощание станет таким мучительным.
– Я не собираюсь прощаться с тобой, – сказал я, нежно повернув к себе ее лицо.
Внизу волны звучно разбивались о сваи. Стая чаек пролетела над нашими головами. Я наклонился и поцеловал Саванну, едва коснувшись ее губ. Дыхание девушки пахло корицей и мятой, и у меня снова возникло ощущение возвращения домой.
Надеясь отвлечь Саванну от мрачных мыслей, я на секунду сжал ее в объятиях и указал на сумку:
– Так какую книгу ты мне купила?
На секунду она опешила, но тут же спохватилась, что успела проговориться.
– Да, пожалуй, сейчас как раз время подарка.
По тому, как она это сказала, я понял – в сумке не последний роман Хайасена. Я подождал, но когда попытался заглянуть Саванне в глаза, она отвернулась.
– Прежде чем я тебе ее дам, – серьезно сказала она, – обещай, что прочитаешь.
Я не знал, что и думать.
– Конечно, – сказал я с усилием. – Обещаю. Поколебавшись, она полезла в сумку, извлекла книгу и протянула мне. Я прочел заглавие и ничего не понял. Это был капитальный научный труд об аутизме и синдроме Аспергера. Я слышал об этих заболеваниях, но знал о них, как все, немного.
– Эту книгу написала наша профессор, – продолжала Саванна. – Она лучший преподаватель в университете. На ее лекциях всегда полно народу, даже студенты из других групп иногда заходят поговорить. Она ведущий специалист по нарушениям развития и одна из немногих ученых, кто сосредоточил свои исследования на взрослых.
– Интересно, – сказал я, не стараясь скрыть отсутствия у меня восторга по этому поводу.
– Мне кажется, ты кое‑что узнаешь, – настаивала Саванна.
– Не сомневаюсь, – буркнул я. – Это просто кладезь информации.
– Дело не в этом. – Ее голос стал совсем тихим. – Я хочу, чтобы ты прочел эту книгу из‑за твоего отца и ваших взаимоотношений.
Меня словно холодной водой окатило. В первый раз за время нашего знакомства я ощетинился:
– При чем тут мой отец и эта книга?
– Я не врач, – начала Саванна, – но по этой книге нас учили два семестра, то есть целый год каждый вечер я по ней готовилась. Автор провела собеседования с более чем тремя сотнями взрослых людей с патологиями психического развития.
Я убрал руку с ее талии и с вызовом спросил:
– И что?
К вызову Саванна отнеслась с пониманием.
– Конечно, я только студентка, но во время практики много часов провела с детьми, которым ставят диагноз «синдром Аспергера», и неоднократно видела взрослых пациентов, интервью с которыми вошли в эту книгу… – Оттолкнувшись от столба, Саванна оказалась на коленях передо мной и взяла за руку. – Твой отец очень напоминает некоторых из них.
Я уже понял, к чему она гнет, но отчего‑то мне хотелось, чтобы Саванна высказалась без обиняков.
– И что все это значит? – спросил я, делая над собой усилие, чтобы не отстраниться.
Она ответила не сразу.
– По‑моему, у твоего отца синдром Аспергера.
– Мой отец не слабоумный!
– Я этого не говорю! Это всего лишь нарушение психического развития!
– Мне без разницы! – повысил я голос. – У отца этого нет. Он меня вырастил, он работает, оплачивает счета, когда‑то был женат…
– Это возможно и с синдромом Аспергера…
В этот момент меня как молнией поразило – я наконец‑то сложил два и два.
– Подожди, – начал я, пытаясь вспомнить, как именно она сформулировала, и чувствуя, что во рту все пересохло. – Ты говорила, отец прекрасно справился с моим воспитанием…
– Да, – подтвердила Саванна. – Я имела в виду, что…
Я стиснул зубы, поняв наконец подоплеку ее высказывания, и посмотрел на Саванну другими глазами, словно впервые видел.
– С учетом того, что он «человек дождя»? Значит, отец отлично справился для своего состояния?
– Нет‑нет, ты не понимаешь. Для Аспергера существует градация тяжести – от умеренной до выраженной…
Я едва слышал Саванну сквозь шум крови в ушах.
– И уважаешь ты его по этой причине? На самом деле он тебе не нравится?
– Нет, нет, погоди…
Я поднялся на ноги. Отчего‑то мне вдруг позарез потребовалось свободное место, и я попятился к перилам. Значит, Саванна зачастила к моему отцу не потому, что ей нравилось с ним общаться. Она его изучала как медицинский случай.
Внутри у меня все сжалось, и я спросил:
– Ты поэтому к нам приходила? – Что?
– Не потому, что отец тебе приятен, а чтобы проверить поставленный тобой диагноз?
– Да нет же…
– Прекрати врать! – взорвался я.
– Я не вру!
– Ты сидела рядом с ним, притворяясь, что увлечена монетами, а сама изучала его, как обезьяну в клетке!
– Это не так! – Саванна тоже встала. – Я уважаю твоего отца…
– Потому что, по‑твоему, у него проблема, которую он преодолел, – зарычал я, не дав ей договорить. – Все, теперь я понял.
– Ты ошибаешься. Мне очень нравится твой отец.
– Поэтому ты и провела свой маленький эксперимент? – Лицо свела судорога бешенства, я пер, как бык. – Да, совсем забыл – когда кто‑нибудь нравится, над ним проводят эксперименты. Ты это пытаешься сказать?
Она замотала головой:
– Нет! – Впервые она казалась не вполне уверенной в правильности своего поступка. Губы у нее дрожал и, когда она вновь заговорила срывающимся голосом: – Ты прав, мне не стоило этого делать, но я хотела, чтобы ты его понял!
– Для чего? – Я шагнул вперед, сжав кулаки. Мышцы рук словно окаменели. – Я прекрасно его понимаю. Я с ним вырос, если ты не забыла. Жил с ним много лет.
– Я лишь пыталась помочь, – сказала она, потупившись. – Хотела, чтобы ты смог найти с ним общий язык.
– Я не просил твоей помощи. Мне не нужна твоя помощь. С какой стати ты вообще решила, что это твое собачье дело?
Саванна отвернулась и вытерла слезы.
– Это не мое дело, – произнесла она едва слышно. – Но я считаю, тебе нужно об этом знать.
– Что знать? – заорал я. – Что с ним не все в порядке? Что мне не дождаться нормального общения с отцом? Что придется говорить о монетах, если я вообще хочу с ним разговаривать?
Я уже не мог сдерживаться; краем глаза заметил, что два рыбака повернули головы в нашу сторону, но мой взгляд отбил у них охоту вмешиваться. Оно и к лучшему, подумал я, яростно сверля Саванну взглядом и не ожидая ответа. Мне вообще не хотелось, чтобы она отвечала. У меня в голове не укладывалось, что вечера, проведенные Саванной в обществе моего отца, были просто фарсом.
– Возможно, да, – прошептала она.
Я растерянно заморгал, не будучи уверен, что правильно расслышал. – Что?!
– Ты понял что. – Она шагнула вперед и обняла меня за плечи. – Возможно, монеты – это единственное, о чем ты когда‑либо сможешь поговорить со своим отцом. Ему по силам только эта тема.
Я сжал кулаки.
– Значит, по‑твоему, это все, что мне остается?
– Не знаю, – ответила Саванна, выдержав мой взгляд. В ее глазах стояли слезы, но голос звучал неожиданно твердо. – Поэтому я и купила тебе эту книгу, чтобы ты сам решал, раз ты знаешь отца лучше, чем кто‑либо другой. И я не называла его недееспособным – он же всю жизнь работает! Но задумайся – он живет по раз и навсегда заведенному порядку, никогда не смотрит на собеседника во время разговора, у него нет друзей, он ни с кем не общается…
Я покачнулся, как пьяный, желая врезать куда угодно, что под руку попадет.
– Для чего ты это делаешь? – тихо спросил я.
– Окажись я в такой ситуации, предпочла бы об этом знать. Я вовсе не собиралась обидеть тебя или оскорбить твоего папу. Я лишь хочу, чтобы ты его понял.
Ее чистосердечие с болезненной ясностью свидетельствовало, что она верит в то, что говорит. Но мне было все равно. Я развернулся и пошел к лестнице. Нужно было убраться подальше. Отсюда. От нее.
– Куда ты? – закричала мне вслед Саванна. – Джон! Подожди!
Не оборачиваясь, я ускорил шаг, через минуту добежал до лестницы, выбил гулкую дробь по ступенькам, спрыгнул на песок и пошел к дому на пляже. Когда я приблизился к группе сидевших у костра студентов, все обернулись – должно быть, вид у меня был бешеный. Рэнди, сидевший с бутылкой пива в руках, увидел, что за мной бежит Саванна, и преградил мне путь. Плечом к плечу с Рэнди мигом оказались двое его однокашников.
– Что происходит? – громко спросил он. – Что с Саванной?
Не отвечая, я двинулся дальше и почувствовал, как цепкие пальцы охватили мое запястье.
– Эй, я с тобой говорю!
Не самый умный поступок даже для Рэнди. Не иначе, пиво придало ему храбрости.
– Дай пройти, – потребовал я.
– С ней все в порядке? – не отставал он.
– Дай пройти, или я тебе руку сломаю.
– Эй, парни, вы чего? – послышался откуда‑то сзади голос Тима.
– Что ты с ней сделал? – не отставал Рэнди – Почему она плачет? Ты ее ударил?
Я ощутил, как кровь буквально закипает в жилах – избыток адреналина, должно быть.
– Последний раз говорю – дай пройти!
– Не из‑за чего затеялись, парни! – кричал Тим. – Хорош! Прекращайте!
Кто‑то попытался обхватить меня сзади, и дальше я действовал инстинктивно. Двинув локтем назад, я попал куда целился – в солнечное сплетение нападавшему. Послышался сдавленный стон. Другой рукой я схватил Рэнди за запястье и резко вывернул – до щелчка. Он взвыл и упал на колени. В этот момент сзади налетел третий, которому я, не целясь, вмазал локтем. Передернувшись от противного хруста, я развернулся, готовый уложить хоть десять нападавших.
– Что ты наделал? – услышал я вопль Саванны. Видимо, она была слишком далеко и не успела подбежать, чтобы помешать драке.
На песке Рэнди раскачивался, вцепившись в запястье. Парень, пытавшийся обхватить меня сзади, стоял на четвереньках, держась за живот и пытаясь отдышаться.
– Что ты с ним сделал? – заплакала Саванна, пробегая мимо меня. – Он ведь пытался остановить драку!
Я обернулся. Тим лежал навзничь, держась за лицо. Между пальцами струилась кровь. Зрелище парализовало всех, кроме Саванны, которая добежала до Тима и опустилась на колени.
Тим застонал. Несмотря на кипение адреналина и бешено стучавшее сердце, я ощутил, как внутри все сжалось. Ну почему это должно было случиться именно с ним? Я хотел объяснить, что не собирался его бить, так получилось, но предпочел промолчать. Я не собирался сейчас идти на мировую.
Я попятился прочь оттуда. Не желая никого изувечить, я смотрел перед собой тяжелым взглядом, и люди расступались, давая мне дорогу. Как сквозь вату, до меня долетали причитания Саванны:
– Вот свящ‑щенная корова, как сильно идет… Тебе нужно в больницу!
Я пятился, пока не отошел достаточно далеко, затем развернулся и уже нормально поднялся по лестнице. Быстро пройдя через дом, я вышел к отцовской машине и через несколько секунд уже несся по освещенным улицам, костеря себя последними словами за все, что натворил.

Глава 10

Я ехал куда глаза глядят, вновь и вновь прокручивая в голове все события вечера. Во мне кипела злость на то, как получилось с Тимом (Рэнди меня отчего‑то не беспокоил), и на Саванну – за разговор на пирсе.
Я не мог понять, как это произошло: только что я безмерно любил Саванну, а мгновением позже мы ссоримся не на жизнь, а на смерть. Меня бесили ее хитроумные уловки, однако я не мог разобраться в подлинной причине своей ярости. Мы с отцом не особенно близки, можно даже сказать, я его почти не знаю. Так почему я вышел из себя и до сих пор киплю от злости?
«Потому что, – сказал мне неслышный тоненький голосок, может оказаться, что Саванна права».
Впрочем, все это не имело значения. Ну, есть у отца синдром или нет у него синдрома, что это меняет? Почему она присвоила себе право лезть в чужую жизнь?
Я ехал все дальше и дальше, то вскипая гневом, то остывая и ненадолго допуская, что Саванна права. Заехав Тиму локтем по носу, я почувствовал непонятное облегчение, что вообще ни в какие ворота не лезло. Но какого черта он на меня попер? Жаль, локтем в морду досталось не кому‑нибудь другому из нападавших. И вообще, не я начал драку.
А Саванна… Завтра надо ехать извиняться. Она искренне верит в свою гипотезу и пыталась помочь, как умеет. Может, она права и я просто не желаю видеть очевидного? Ее предположение многое объясняет…
Но как она отреагирует на то, что я сделал с Тимом? Они старые друзья, и даже если я битый час буду клясться, что это случайность, станет ли она слушать? А уж если принять во внимание двух других слегка помятых строителей… Саванна знала, что я солдат, но теперь, увидев малую часть того, что означает быть солдатом, не изменит ли она своего отношения ко мне?
Когда я, порядком поблуждав, добрался домой, было уже за полночь. Я вошел в темный дом, осторожно заглянул в папину «берлогу» и прошел к себе. Конечно, отец уже спал: он ложился всегда в одно и то же время. Человек, который живет по раз навсегда заведенному порядку, как сказала Саванна.
Я бросился на кровать, зная, что не засну, и мечтая начать вечер заново, стой минуты, когда Саванна протянула мне книгу. У меня уже не было сил думать об отце, Саванне или сломанном носе Тима, однако всю ночь я лежал, глядя в потолок, не в силах отделаться от невеселых мыслей.

Утром я поднялся, услышав, как отец возится на кухне. С вечера я не переодевался, но знал, что отец не заметит.
– Доброе утро, пап, – сказал я.
– Привет, Джон, – ответил он. – Хочешь позавтракать?
– Да, – сказал я. – Кофе есть?
– В кофейнике.
Я налил себе кофе. Пока отец кашеварил, я смотрел на газетные заголовки, зная, что отец сначала прочтет первую полосу, а потом метеорологический прогноз, пропуская спортивную страницу и новости общественной жизни. Человек заведенного порядка.
– Как прошел вечер? – спросил я.
– Как всегда, – сказал он. Я не удивился, когда папа ничего не спросил в ответ. Бекон уже шкворчал на сковороде. Отец потыкал лопаточкой омлет, повернулся ко мне, и я уже знал, что он скажет.
– Не мог бы ты положить хлеб в тостер?

Папа ушел на работу ровно в семь тридцать пять.
Проводив его, я нехотя просмотрел газету и без интереса почитал новости, не представляя, что делать дальше. У меня не было желания кататься на доске и вообще выходить из дому. Я уже подумывал по новой залечь в кровать и немного поспать, когда услышал шум подъезжающей машины. Я решил, что это разносчик объявлений – нам часто опускали в ящик бумажки с предложением прочистить стоки или избавиться от плесени с помощью моечной машины, – и удивился, когда в дверь постучали.
Открыв, я застыл на месте от неожиданности – на пороге стоял Тим. Переступив с ноги на ногу, он сказал:
– Привет, Джон. Время еще раннее, но, может, ты позволишь мне войти?
Широкая полоска медицинского пластыря пересекала его переносицу, вокруг слегка заплывших глаз были темные круги.
– Да, конечно. – Я отступил, пропуская его, все еще не в силах поверить в то, что вижу.
Тим Уэддон прошел в гостиную.
– Я уж думал, никогда не найду твой дом, – улыбнулся он. – Когда тебя подвозил, было темно, и я плохо запомнил дорогу. Два раза мимо проехал, пока нашел.
В руке он держал небольшой бумажный пакет.
– Хочешь кофе? – спросил я, придя в себя. – В кофейнике еще хватит на одну чашку.
– Нет, спасибо. Я провел на ногах большую часть ночи и лучше обойдусь без кофеина. Вернусь – залягу спать.
Я неуверенно начал:
– Слушай, насчет вчерашнего… Извини, я, это… не хотел…
Тим успокаивающе взмахнул руками:
– Все нормально. Я знаю, это была случайность. Мне тоже следовало думать. Надо было хватать одного из тех парней.
Я посмотрел на него:
– Болит?
– Терпимо, – отмахнулся он. – Обычная малоприятная ночь в приемном покое. Пока дождешься врача, пока он позвонит специалисту, чтобы пришел меня осмотреть… Но хирург уверяет, что нос будет как новый. Может остаться небольшая горбинка, но это добавит мне суровой мужественности.
Я принужденно улыбнулся, но на душе было скверно.
– Еще раз извини.
– Принимаю твои извинения, – сказал Тим. – И признателен тебе за них. Но я не поэтому приехал. – Он кивком показал на диван: – Можно я сяду? Голова кружится.
Я присел на край шезлонга, поставив локти на колени и склонившись вперед. Тим опустился на диван, невольно поморщившись при неловком движении. Пакет он положил рядом.
– Я хотел поговорить с тобой о Саванне, – начал он. – И о том, что произошло вчера вечером.
Произнесенное вслух, ее имя всколыхнуло во мне неприятные воспоминания, и я отвел глаза.
– Ты знаешь, что мы жили рядом и вместе выросли? – спросил Тим и, не дождавшись ответа, продолжил: – Вчерa в больнице мы с ней долго говорили. В результате я решил приехать просить тебя не сердиться на Саванну. Она сознает, что совершила ошибку и не имела права ставить диагноз твоему отцу. В этом ты абсолютно прав.
– Почему же тогда она сама не приехала?
– Сейчас она на стройке. Кто‑то должен руководить, пока я не оклемаюсь. Да и не знает она, что я к тебе поехал…
Я покачал головой:
– Никак не пойму, с чего я так озверел.
– Просто тебя возмутило услышанное, – тихо ответил Тим. – Я чувствовал то же самое, когда кто‑то начинал говорить о моем брате Алане. У него аутизм.
Я поднял глаза:
– Алан – твой брат?
– Да, а что? Саванна тебе рассказала?..
– В общих чертах, – ответил я, вспомнив рассказ Саванны о старшем брате Алана, который был настолько терпелив с больным ребенком, что это определило для нее выбор профессии.
Тим потрогал припухлость под глазами и поморщился.
– Чтоб ты знал, – продолжал он, – я с тобой солидарен. Это не ее дело, и я ей прямо об этом сказал. Помнишь, я говорил, что иногда она бывает очень наивной? Вот как раз такой случай. Она хочет помогать людям, а результат получается обратным.
– Дело не только в ней, – возразил я. – Я тоже виноват, взбеленился ни с того ни с сего…
Тим пристально посмотрел на меня:
– Как ты думаешь, она права? Я сцепил пальцы.
– Не знаю. По‑моему, вряд ли, но…
– Но точно ты не знаешь, и даже если она права, это ничего не меняет? – Не дождавшись ответа, Уэддон продолжил: – Все это я уже проходил с Аланом. Долгое время ни я, ни родители не понимали, что мальчика надо не учить, а лечить, и тут такой диагноз… Однако, пометавшись, я понял – это ничего не меняет, я все равно буду любить Алана и заботиться о нем. Новость о его болезни ничего не упростила в наших отношениях, но я перестал ожидать от него нормального поведения, и в итоге мне оказалось легче принять брата таким, какой он есть.
Несколько секунд я переваривал услышанное.
– Что, если у моего отца нет синдрома Аспергера? – спросил я.
– Значит, нет.
– А если мне кажется, что есть? Тим вздохнул.
– Тогда все сложно, особенно если патология слабо выражена, – сказал он. – Наличие синдрома Аспергера не проверишь с помощью анализа крови, можно лишь понаблюдать и прийти к выводу, что это не исключено. Наверняка тут не узнаешь. Впрочем, из того, что рассказывала Саванна, я не думаю, что для твоего папы многое изменится. Да и почему что‑то должно меняться? Он всю жизнь работает, вырастил сына – чего еще можно требовать от отца?
Уэддон говорил, и я словно воочию увидел моего пожилого, работящего, поднимавшего меня в одиночку отца.
– Саванна купила тебе книгу, – напомнил Тим.
– Я не знаю, куда она делась, – признался я.
– Книга у меня, – сказал Уэддон. – Я ее привез. – И он протянул мне бумажный пакет. Книга отчего‑то показалась тяжелее, чем накануне на пирсе.
– Спасибо.
Разговор явно подошел к концу. Тим поднялся и направился к дверям, но, взявшись за ручку, обернулся и сказал:
– Не хочешь – не читай.
– Ладно, посмотрим.
Тим открыл дверь, но медлил на пороге. Я решил, что он хочет что‑то добавить к сказанному, но, к моему удивлению, Уэддон, не оборачиваясь, сказал:
– Могу я попросить тебя об услуге?
– Да, конечно.
– Не разбивай ей сердце. Саванна любит тебя, а я очень хочу, чтобы она была счастлива.
Значит, я не ошибся. Можете поздравить проницательного Джона. Я смотрел вслед этому Ромео с перебитым носом, точно зная, что он тоже влюблен в Саванну.

Я положил книгу на стол и вышел прогуляться. Вернувшись, я всячески избегал смотреть на нее. Отчего‑то книга меня немного пугала.
Через пару часов я все же заставил себя открыть ее и остаток дня провел за чтением, впитывая новую информацию и сравнивая ее со своими наблюдениями.
Тим был прав. Для этой патологии не было готовых диагнозов, четких правил и надежного способа выяснить истину. Некоторые люди с синдромом Аспергера имели низкий коэффициент интеллектуального развития, тогда как другие, с еще более выраженной формой аутизма, вроде персонажа Дастина Хофмана в «Человеке дождя», становились признанными гениями, пусть и узкой специализации. Некоторые больные справлялись настолько хорошо, что окружающие ни о чем не догадывались; других приходилось помещать в психлечебницы. Я читал отчеты о пациентах с синдромом Аспергера, добившихся выдающихся успехов в музыке или математике, однако автор подчеркивала, что процент гениев среди таких больных не отличается от аналогичного показателя среди здоровых людей. Во времена отцовской молодости врачей, знакомых с симптомами синдрома Аспергера, было крайне мало; соответственно, пациентов с таким диагнозом можно было по пальцам пересчитать. Люди доживать до пенсии, не подозревая, что с ними что‑то не так. Детей с синдромом Аспергера или аутизмом часто считали застенчивыми или умственно задержавшимися, и если их не брали в специальные лечебные учреждения, родителям оставалось утешаться надеждой – «с возрастом пройдет». Разница между Аспергером и аутизмом была сформулирована следующим образом: аутист живет в собственном мире, тогда как пациент с синдромом Аспергера – в нашем мире, но по‑своему, по избранным им правилам.
Исходя из этого к обладателям синдрома Аспергера можно махом отнести большинство обитателей Земли.
Однако я начал подозревать, что Саванна не ошиблась насчет моего отца. Привычки, неизменные уже много лет, неумение общаться, отсутствие интереса ко всему, не связанному с нумизматикой, настойчивое желание быть одному – все это с горем пополам можно было списать на странности, которые есть у каждого, своеобразие или чудаковатость, но мой отец все же отличался от остальных. Здоровые люди сами выбирают свою дорогу; в жизни отца и других обладателей синдрома Аспергера выбор казался жестко предопределенным. По крайней мере я понял, что подобный диагноз может служить объяснением поведения отца и что в этом случае он не просто не изменится, а не в состоянии измениться, – при всей неопределенности осознание этого отчего‑то успокаивало. Кроме того, гипотеза Саванны позволяла ответить на два вопроса о моей матери, не дававшие мне покоя: что она в нем нашла и почему бросила.
Конечно, я никогда этого не узнаю, да и не имею желания выяснять, но в тот момент в пустом доме воображение пошло вразнос, и я живо представил тихого молодого человека, который взахлеб рассказывает молоденькой официантке о своей коллекции редких монет. У официантки нет ни гроша; вечерами, на сон грядущий, она грезит о выгодном браке и лучшей жизни. Кокетничала она или нет, но он зачастил в кафе. Через некоторое время она убедилась в его доброте и терпении – качества, которые позже отец проявлял, воспитывая меня, – решила, что тихий нрав свидетельствует об аккуратности, и поняла, что он не вспыльчив и никогда не поднимет на нее руку. Рассудив, что это не муж, а клад, она согласилась стать его женой, надеясь, что они продадут коллекцию и заживут в достатке и комфорте. Вскоре она забеременела. Убедившись, что муж не допускает и тени мысли о том, чтобы продать коллекцию, она поняла, что связала жизнь с человеком, который едва проявляет к ней интерес. Должно быть, одиночество выхолостило в ней все лучшее, или она просто была эгоисткой, но когда ребенок родился, женщина воспользовалась первой же возможностью и ушла навсегда.
А может, все было совсем не так?
Вряд ли я когда‑либо узнаю правду, но сейчас я больше думал об отце. Даже если у него в голове давным‑давно порвался проводок, папа выработал для себя свод правил, которые служили ему мостиком для связи с миром. Правила могли быть и получше, но в любом случае отец помог мне стать тем, кем я стал, и для меня этого более чем достаточно.
Папа сделал для меня все, что мог, теперь я это знал. Отложив книгу, я уставился в окно, думая о том, как горжусь своим отцом, и пытаясь справиться с комком в горле.

Вернувшись с работы, отец переоделся и пошел на кухню готовить спагетти. Наблюдая за его заученными движениями, я сознавал, что делаю именно то, за что разозлился на Саванну. Удивительно, как знания меняют наше восприятие.
Сегодня я новыми глазами смотрел на то, как папа аккуратно открыл коробку спагетти, как отложил ее в сторону, как он орудовал лопаточкой, переворачивая мясо, стараясь держать ее под прямым углом. Я знал – папа не забудет посолить и поперчить; он так и сделал. Я ждал, что сразу за этим он откроет банку томатного соуса, и не ошибся. Как обычно, отец не спрашивал, как я провел день, предпочитая тишину. Вчера я приписывал это возникшему между нами отчуждению. Сегодня понимал – существует вероятность, что подобная дистанция сохранится до конца наших дней, и впервые в жизни меня это не задевало.
За обедом я не спрашивал папу о работе, зная, что он не ответит. Вместо этого я рассказывал о Саванне и о том, как мы проводим время. Потом я помог ему вымыть посуду, продолжая нашу беседу, а по сути – монолог. Вымыв тарелки, папа снова потянулся за тряпкой, второй раз вытер кухонный стол и повернул солонку и перечницу в точности так, как они стояли перед ужином. У меня возникло ощущение, что он хочет как‑то вступить в разговор, просто не знает, как это сделать, но, пожалуй, я выдавал желаемое за действительное: отец повернулся идти в свою «берлогу».
– Пап, – начал я, – а не покажешь ли ты мне свои последние приобретения? Я хочу послушать о монетах.
Отец уставился на меня, словно проверяя, не ослышался ли он, потупился, провел пальцами по редеющим волосам – на макушке я заметил круглую лысину – и вновь поднял на меня глаза почти испуганно.
– О'кей, – сказал он наконец.
Мы вместе направились в «берлогу», и когда папа мягко положил руку мне на спину, я остро пожалел, что лишал себя всего этого столько лет.

Глава 11

Ha следующий вечер я стоял на пирсе, любуясь серебристой лунной дорожкой, и гадал, придет Саванна или нет. Накануне вечером, вдоволь наслушавшись папиных оживленных лекций о монетах и восторженных отзывов о новых приобретениях, я поехал на пляж. На пассажирском сиденье лежала записка с просьбой о встрече, адресованная Саванне. Я оставил конверт на капоте машины Тима, зная, что он отдаст ей письмо невскрытым. За наше короткое знакомство я успел узнать, что Тим, как и мой отец, прекрасный человек, и мне можно только мечтать со временем до них дорасти.
Перебрав несколько вариантов, я остановился на записке, рассудив, что после достопамятной драки вряд ли останусь желанным гостем в доме на пляже. Я легко мог обойтись без общества Рэнди, Сьюзен и остальных, но автоматически потерял возможность связаться с Саванной: у нее не было сотового, а я не знал номера городского телефона коттеджа. Оставалась единственная возможность – письмо.
Я вел себя неправильно. Вспылив, потерял голову и позволил себе лишнее не только в разговоре с Саванной, но и при встрече с остальными. Мне следовало подчеркнуто спокойно миновать воинственных болванов и уйти с пляжа. Рэнди и его приятелям, пусть даже они качаются с пеной у рта и считают себя спортсменами, не продержаться и минуты против того, кого специально обучали быстро и эффективно обезвреживать нападающих. Случись это в Германии, я мог бы загреметь на «губу». Правительство, видите ли, не жалует тех, кто использует приобретенные за его счет навыки в целях, которые правительство не одобряет.
Оставив записку, я весь день поглядывал на часы и гадал, придет ли Саванна на пирс. Когда подошло время, указанное в записке, я уже едва сдерживался, оглядываясь через плечо, и с огромным облегчением выдохнул, увидев вдалеке фигурку, в которой по движениям и походке узнал Саванну. Прислонившись к перилам, я стал ждать.
Заметив меня, Саванна замедлила шаг и, подойдя ближе, остановилась на некотором расстоянии. Ни объятий, ни поцелуя; меня немного задела эта внезапная официальность.
– Я получила твою записку, – сказала Саванна.
– Я очень рад, что ты пришла.
– Пришлось улизнуть тайком, чтобы тебя не выдать, – сказала она. – Я случайно подслушала разговор наших парней о том, что они сделают, если ты снова объявишься поблизости.
– Мне очень жаль, – начал я с места в карьер. – Ты пыталась помочь, а я все неправильно понял.
– И?..
– И я хочу извиниться за то, что сделал с Тимом. Он отличный парень, мне надо было двигаться с оглядкой…
Она, не мигая, смотрела на меня. – И?..
Я переступил с ноги на ногу и лицемерно‑сокрушенно добавил:
– И за то, что я сделал Рэнди и другому парню. Саванна продолжала пристально смотреть мне в глаза.
– И?..
Я озадаченно наморщил лоб.
– И… – начал я и замолчал.
– Что – «и»?
– И… – снова начал я, но опять ничего не придумал. – Не знаю, – признался я. – Словом, в чем виноват, прошу прощения.
На лице Саванны проступило сдержанное любопытство.
– Это все?
Я подумал и признался:
– Не знаю, что еще сказать.
Прошло долгих полсекунды, прежде чем в уголках рта у нее появилась крошечная улыбка. Саванна двинулась ко мне.
– Значит, это все? – повторила она мягче. Я промолчал. Она подошла ближе и вдруг обвила мою шею руками. – Тебе нет нужды извиняться, – прошептала она. – И нечего стыдиться. Я, наверное, реагировала бы так же.
– Тогда к чему этот допрос?
– Чтобы убедиться, что я в тебе не ошиблась. Я знала, что у тебя умное сердце.
– Это как?
– Буквально, – ответила она. – Когда закончился тот на редкость длинный вечер, Тим убедил меня, что я не имела права затевать подобный разговор. Ты был прав – у меня нет достаточной профессиональной квалификации, и нечего присваивать себе право ставить диагноз. А что до происшествия на пляже, так я видела, как все произошло. Ты не виноват. Даже травма Тима не твоя вина, но хорошо, что ты все равно извинился. Если бы только знать, что ты будешь так же поступать и в будущем…
Она прильнула ко мне, и я закрыл глаза, не желая ничего другого, как только стоять вот так целую вечность.

Позже, на пляже, где за разговорами и поцелуями мы провели добрую часть ночи, я обвел пальцем нежный овал ее лица и шепнул:
– Спасибо.
– За что?
– За книгу. Кажется, я начал лучше понимать отца. Вчера вечером мы прекрасно провели время.
– Ну что ж, я рада.
– И спасибо тебе за то, что ты такая есть.
Она наморщила лоб, и я поцеловал эти морщинки.
– Благодаря тебе у меня начали налаживаться отношения с отцом. Ты не представляешь, как много это для меня значит.

На следующий день Саванна должна была работать на стройке, но Тим сделал исключение, дав нам возможность в последний раз побыть вдвоем – назавтра мне предстояло вернуться в Германию. Когда я подъехал к бунгало, Тим спустился с крыльца и присел на корточки рядом с машиной, оказавшись как раз на уровне окна. Синяки у него под глазами стали почти черными. Он протянул мне руку через окно:
– Было приятно познакомиться с тобой, Джон.
– Мне тоже, – искренне ответил я.
– Береги себя.
– Постараюсь, – отозвался я, и мы обменялись рукопожатиями, прекрасно понимая, чтó нас объединяет.
Мы с Саванной провели утро в «Аквариуме» в Форт‑Фишере, зачарованные подводным миром и его обитателями. Мы видели панцирных рыб с длинными носами и крошечных морских коньков. В большом резервуаре плавали акулы‑няньки и красный горбыль. Мы смеялись, беря в руки крабов‑отшельников. В магазине подарков Саванна купила мне цепочку для ключей. На ней почему‑то болтался маленький пингвин, и это смешило Саванну до слез.
Потом я повез ее в залитый солнцем ресторан у самой воды. Мы держались за руки через стол, глядя, как парусные шлюпки мягко покачиваются на стапелях. Занятые друг другом, мы не замечали официанта, которому пришлось трижды подходить к нашему столику и ждать, когда мы откроем меню.
Я восхищался простотой и естественностью, с которой Саванна проявляла свои чувства, и проступившей на ее лице нежностью, когда я рассказал об отце. Когда после этого она меня поцеловала, я ощутил сладость ее дыхания и схватил Саванну за руку.
– Однажды я на тебе женюсь.
– Это обещание?
– Если хочешь, то да.
– Лучше обещай вернуться за мной, когда отделаешься от своей службы. Не могу же я выйти за тебя замуж, если ты на другом континенте!
– Договорились.
Позже мы гуляли по плантации Освальда – прекрасно отреставрированному довоенному имению, славившемуся лучшими садами в штате. Мы бродили по усыпанным гравием дорожкам, окаймленным зарослями диких цветов тысячи разных оттенков, пышно цветущих в ленивом мареве южной жары.
– Во сколько ты завтра улетаешь? – спросила Саванна. Высоко в безоблачном небе солнце начинало медленно клониться к горизонту.
– Рано, – сказал я. – Я уеду в аэропорт, когда ты будешь еще спать.
Она кивнула.
– А вечер ты посвятишь отцу?
– Ну вообще собирался, но если ты хочешь… Правда, я уделял ему мало времени, но, думаю, он поймет…
Саванна покачала головой:
– Нет‑нет, не меняй своих планов. Я хочу, чтобы ты побыл с отцом. Я надеялась, что так и будет, поэтому весь день провела с тобой.
Мы дошли до конца дорожки с безупречно ухоженной живой изгородью.
– Так что ты решила? – спросил я. – Ну, насчет нас?
– Это непросто, – вздохнула она.
– Ну и пусть непросто, – настаивал я. – Я не хочу, чтобы все это закончилось… – Я остановился, не находя слов, притянул к себе Саванну и начал целовать ей шею и маленькие уши, ощущая губами бархатистую нежную кожу. – Я буду часто звонить и писать, когда не смогу звонить, а через год получу новый отпуск. Где будешь ты, туда приеду И я.
Саванна чуть отодвинулась, чтобы увидеть мое лицо.
– Правда приедешь? Я сжал ее в объятиях.
– Конечно. Мне тоже невесело уезжать. Больше всего на свете я хочу, чтобы наш гарнизон находился где‑нибудь поблизости, но сейчас я могу обещать только писать и звонить. Я подам прошение о переводе, как только вернусь в Германию, но не представляю, сколько времени это займет и как вообще делаются такие вещи.
– Я понимаю, – пробормотала Саванна. По какой‑то причине серьезное выражение ее лица заставило меня занервничать.
– Ты будешь мне писать? – спросил я.
– А то, – хмыкнула она, и мое беспокойство сразу исчезло. – Конечно, буду, – широко улыбнулась она. – Как ты можешь спрашивать? Буду писать тебе каждый день. Я отлично умею писать письма.
– Кто бы сомневался…
– Я серьезно, – сказала Саванна. – В моей семье этим занимались каждые выходные. Мы писали письма дорогим нам людям о том, как много они для нас значат и с каким нетерпением мы ждем встречи с ними.
Я снова поцеловал ее в шею.
– А что я значу для тебя? Насколько сильно ты будешь ждать нашей встречи?
Немного отстранившись, Саванна ответила:
– Об этом ты узнаешь из писем.
Я засмеялся, хотя на душе кошки скребли.
– Буду скучать по тебе, – сказал я.
– Я тоже буду скучать.
– Не слышу особой грусти в голосе.
– Потому что я об этом уже поплакала, помнишь? И потом, мы же не навеки расстаемся. Конечно, будет тяжело, но время летит быстро, и мы обязательно увидимся снова. Я знаю, я это чувствую – так же, как чувствую твою и свою любовь. В душе я знаю – еще не вечер. Многие пары переживают разлуку. С другой стороны, конечно, многие и расстаются, но это не значит, что мы тоже должны…
Больше всего на свете я хотел ей верить, но сомневался, что все действительно так просто.
Когда солнце скрылось за горизонтом, я отвез Саванну к дому на пляже. Остановившись, немного не доезжая бунгало, чтобы нас не заметил никто из студентов, я выбрался из машины, помог выйти Саванне и крепко обнял ее. Мы поцеловались, и я прижал ее к себе, с тоской сознавая, что следующий год будет самым длинным в моей жизни. Господи, как я желал повернуть время вспять и вообще не записываться в армию, чтобы иметь возможность располагать собой! Но я был солдатом.
– Мне пора ехать.
Саванна кивнула и всхлипнула. У меня сжалось сердце.
– Я напишу, – обещал я.
– Хорошо, – сказала она, торопливо вытирая слезы и открывая сумку. Вынув ручку и клочок бумаги, Саванна начала торопливо что‑то писать. – Это мой домашний адрес и телефон. И электронный адрес тоже.
Я кивнул.
– Запомни, на будущий год я перееду в другое общежитие – адрес сообщу, как только узнаю. Но ты всегда можешь связаться со мной через родителей. Они перешлют мне все твои письма.
– Понял, – сказал я. – Номер моей почты у тебя есть. Даже если я буду где‑то с военной миссией, письма ко мне придут, и‑мейлы тоже. В армии чертовски хорошо поставлено дело с компьютерами – подключат даже посреди пустыни.
Саванна обхватила себя руками, словно заброшенный ребенок.
– Меня пугает то, что ты солдат, – сказала она. – Это так опасно…
– Со мной все будет в порядке, – заверил я, достал бумажник, сунул записку поглубже во внутреннее отделение и снова раскрыл объятия. Саванна подошла ко мне, и я долго прижимал ее к себе, всем существом впитывая тепло ее тела.
На этот раз она отстранилась первой и, пошарив в сумке, извлекла конверт.
– Я написала это вчера вечером, чтобы тебе было что почитать в самолете. Открой, когда окажешься в воздухе.
Я в последний раз поцеловал ее, сел за руль и завел мотор. Когда машина тронулась, Саванна окликнула меня:
– Передай привет отцу. Скажи, что я, наверное, пару раз навещу его в ближайшие две недели.
Уезжая, я смотрел на Саванну в зеркало заднего вида и едва удерживался, чтобы не повернуть – отец поймет, он знает, как много Саванна для меня значит, и сам предложит мне провести с ней последний вечер, – но продолжал ехать, глядя, как отражение в зеркале становится меньше и меньше, и чувствуя, как мой порыв понемногу слабеет.

Ужин прошел тише обычного. У меня не было сил начинать разговор, даже отец это заметил. Я сидел за столом, а он готовил, но вместо того чтобы сосредоточиться на процессе, папа то и дело поглядывал на меня с немым вопросом. Я изумился, когда отец погасил горелку и подошел ко мне.
Он положил руку мне на спину, ничего не сказав. Однако ничего и не требовалось: я видел – отец понимает, как мне тяжело. Он стоял неподвижно, словно стараясь впитать мою боль и забрать ее себе в надежде сделать своей.

* * *

Утром папа отвез меня в аэропорт, проводил до самого выхода на летное поле и постоял рядом, пока не объявили посадку. На прощание отец протянул руку, но я не удержался и крепко обнял его. Папа весь напрягся, но мне было все равно.
– Пап, я тебя люблю.
– Я тебя тоже люблю, Джон.
– Найди хороших монет, ладно? – добавил я. – Я хочу о них послушать.
Папа потупился.
– Мне нравится Саванна, – сказал он. – Хорошая девушка.
Это прозвучало неожиданно, но оказалось именно тем, что я хотел услышать.

Поднявшись на борт и усевшись в кресло, я положил письмо Саванны на колени. Мне хотелось открыть конверт немедленно, но я подождал, пока самолет оторвался от земли. Из окна я видел береговую линию и сперва отыскал пирс, а потом бунгало. Наверное, Саванна еще спала, но мне хотелось верить, что она сейчас стоит на песке и провожает взглядом самолет.
Справившись с собой, я открыл конверт. Внутри оказалась фотография Саванны (я тут же пожалел, что не оставил ей свою). Я долго смотрел на дорогое мне лицо, затем отложил снимок, глубоко вздохнул и начал читать:

Дорогой Джон! 
Мне так много хочется тебе сказать, но не знаю, с чего начать. Может, с того, что я люблю тебя? Или что дни, проведенные с тобой, были самыми счастливыми в моей жизни? Или что за время нашего недолгого знакомства я поверила, что нам суждено быть вместе? Все это правда, но сейчас, перечитав написанное, я в состоянии думать лишь о том, что хочу быть с тобой, держать тебя за руку, ловить твою вечно ускользающую улыбку. 
Я буду думать о тебе каждый день. Я немного боюсь, что придет время, когда твои чувства ко мне ослабеют, и ты забудешь о том, что нас объединило, поэтому вот что придумала. Где бы ты ни был и что бы ни делал в первую ночь полнолуния – помнишь вечер нашего знакомства? – я хочу, чтобы ты посмотрел на луну в ночном небе и вспомнил обо мне и семи днях, которые мы прожили вместе. Где бы я ни находилась, в эту ночь я тоже буду смотреть на луну. Раз уж мы не можем быть вместе, давай по крайней мере разделим это, и, может быть, тогда наше чувство будет длиться вечно. 
Я люблю тебя, Джон Тайри, и собираюсь поймать тебя на слове, которое ты мне дал. Если ты вернешься, я выйду за тебя замуж. Если ты нарушишь свое обещание, ты разобьешь мне сердце. 
С любовью, Саванна. 

Сквозь слезы, застилавшие глаза, я видел лишь плотный слой облаков за окном, не зная, где мы находимся. И мне отчаянно хотелось одного – полететь назад, в родные края, туда, где мой дом и где меня ждут.

ЧАСТЬ II

Глава 12

Несколько часов спустя, в свою первую одинокую ночь в Германии, я перечитывал письмо Саванны, желая оживить в памяти последнюю неделю. Это оказалось легко – воспоминания уже начинали преследовать меня и порой казались реальнее, чем гарнизонная обстановка. Я чувствовал маленькую ручку Саванны в своей, видел, как она выжимает волосы. Я рассмеялся вслух, вспомнив свое удивление, когда Саванна, впервые встав на доску, уверенно доехала на волне до самого берега. Семь дней в ее обществе изменили меня настолько, что это заметили даже парни из нашего отделения. Битых две недели Тони немилосердно прохаживался на мой счет, искренне уверовав, что именно его убежденность в важности общения с женским полом сыграла свою роль. Я сглупил, рассказав ему о Саванне, и с тех пор Тони по пять раз на дню требовал подробностей. Стоило мне приняться за книгу, как он садился напротив с идиотски широкой улыбкой.
– Расскажи мне еще раз о своем безумном отпускном романе, – требовал он.
Я не отрывал глаз от страницы, подчеркнуто игнорируя другана.
– Саванна ее зовут, да? Са‑ван‑на. Черт, мне нравится это имя. Такое… Такое… А, изысканное! Но держу пари, она просто тигрица в юбке!
– Заткнись, а?
– Ты со мной не это! Разве не я воспитывал тебя, как мать родная? Не выгонял тебя пинками на вечеринки? Наконец ты послушался, и теперь время возвращать долги. Я жду подробностей.
– Это не твое дело.
– Но вы хоть пили текилу? Я говорил тебе, это с любой сработает!
Я молчал. Тони воздел руки:
– Хорош тянуть, уж столько‑то ты можешь рассказать старому другу!
– Я не хочу об этом говорить.
– Потому что влюблен? Ты что‑то такое рассказывал, но я начинаю думать, что ты все выдумал.
– Правильно, выдумал, теперь отвяжешься? Покачав головой, Тони поднялся со стула.
– Да ты просто сохнешь по ней, приятель.
Я ничего не ответил, но про себя не мог не согласиться. Я пропал, влюбился в Саванну по самую маковку и был готов на все, лишь бы быть с ней. Я подал рапорт о переводе в Штаты. Командир нашей части, известный своим практическим подходом к делу, отнесся к моей просьбе серьезно. На вопрос о причине я ответил, что у меня одинокий пожилой отец. Офицер откинулся на спинку стула и без обиняков сказал:
– Шансы невелики, если у твоего отца нет проблем со здоровьем.
Выходя от начальства, я не пытался скрыть разочарование от того, что мне ничего не светит минимум шестнадцать месяцев. В следующее полнолуние я вышел из казармы и побрел на травянистую лужайку, где мы часто играли в соккер. Там я лег на спину и уставился на луну, вспоминая каждую минуту нашей недели и тихо кипя от сознания, что я сейчас так далеко.
С самого начала звонки и письма стали регулярными. Мы обменивались и и‑мейлами, но вскоре я понял, что Саванна предпочитает настоящие письма и ждет от меня того же самого. «Конечно, это не так оперативно, как и‑мейл, но за это я письма и люблю, – писала она. – Мне нравится неожиданность, когда находишь письмо в почтовом ящике, и будоражащее предвкушение новостей, когда открываешь конверт. Мне нравится, что я могу взять письмо с собой и прочесть на природе, чтобы лицо овевал легкий бриз, а строки письма вдруг начинали звучать. Мне нравится представлять, как ты выглядел, когда писал мне, – твою одежду, обстановку, то, как ты держал ручку. Наверное, это наивно и неточно, но я представляю, что ты сидишь в палатке за импровизированным столом и пишешь при свете масляной лампы, а снаружи завывает ветер. Это несравненно более романтично, чем читать и‑мейл с монитора бездушной машины, которую используешь для загрузки музыки или поисков доклада».
Я улыбался, читая о палатке с масляной лампой и столом из ящиков, но согласился, что это куда романтичнее, чем купленные на деньги правительства флуоресцентные светильники и письменный стол в наших бревенчатых казармах.
Шли дни, недели, и моя любовь к Саванне становилась все сильнее. Иногда я тайком уходил от сослуживцев, чтобы побыть одному, доставал фотографию Саванны и пристально изучал каждую черточку. Я был одержим Саванной и до мелочей помнил проведенную с ней неделю, но по мере того как лето сменилось осенью, а осень перешла в зиму, я все больше был благодарен ей за фотографию. Я говорил себе, что точно помню, как Саванна выглядит, но не мог не признать, что детали со временем стираются из памяти. А может, прежде я их просто не замечал. Например, на фотографии я разглядел маленькую родинку под левым глазом, которую как‑то упустил, а ее улыбка при внимательном рассмотрении оказалась немного асимметричной. Эти божественные несовершенства делали Саванну еще прекраснее, но временами мне было невыносимо оттого, что приходится изучать их по фотографии.
Жизнь шла своим чередом. Я постоянно думал о Саванне и очень скучал по ней, но у меня были обязанности, которые нужно было выполнять. В начале сентября вследствие ряда обстоятельств, которые даже армия не в силах внятно объяснить, мое отделение вторично послали в Косово для присоединения к Первой бронетанковой дивизии, выполнявшей очередную миротворческую миссию, при том что почти вся пехота была отослана обратно в Германию. В Косово обстановка оказалась довольно спокойной, мне ни разу не пришлось стрелять, но это не значит, что я проводил дни, собирая цветочки и мечтая о Саванне. Я чистил автомат, ходил в патрули, постоянно был настороже на случай нападения каких‑нибудь фанатиков и к ночи с ног валился после многочасового напряжения. Иногда я по два‑три дня не думал, что сейчас делает Саванна, и вообще не вспоминал о ней. Но разве это делало мою любовь менее реальной? Я вновь и вновь задавал себе этот вопрос и всякий раз отвечал «нет», ибо ее образ нападал на меня как из засады, когда я меньше всего ожидал, вызывая нестерпимую тоску, как в день отъезда. Что угодно могло вызвать прилив воспоминаний: сослуживец, упомянувший жену, сербская парочка, держащаяся за руки, или даже улыбки некоторых местных жителей, встречавших нас на улицах.
Письма от Саванны приходили примерно раз в десять дней, и к моему возвращению в Германию скопилась целая стопка. Ни одно из них не походило на первое письмо, прочитанное мною в самолете; большинство посланий напоминали непринужденную, легкую болтовню, и лишь в конце порой прорывались истинные чувства. Саванна держала меня в курсе событий. Оказывается, первый дом они закончили с небольшим опозданием относительно графика, поэтому второй коттедж пришлось гнать на всех парах. Рабочие дни стали длиннее, но доморощенные строители уже напрактиковались и кое‑чему научились, поэтому работа спорилась. По завершении первого дома студенты устроили пир на всю округу, и тосты в их честь звучали до самого утра. Почин отмечали в «Лачуге креветки»; Тим заявил, что тамошняя обстановка даст фору любому дорогому ресторану. Я узнал, что Саванна будет слушать лекции почти у всех преподавателей, к которым записывалась весной. Она пришла в восторг, выяснив, что подростковую психологию будет читать доктор Барнс, автор большой статьи, недавно опубликованной в каком‑то эзотерическом журнале по психологии. Я не искал доказательств, что все эти месяцы Саванна думала исключительно обо мне, даже попадая молотком по пальцу или помогая вставлять оконную раму, или общалась с Тимом, страстно желая, чтобы на его месте был я. Мне нравилось думать, что наше чувство глубже подобных мелочей, а постепенно к этому добавилась вера, которая помогла мне еще сильнее любить Саванну за ее успехи.
Конечно, я очень хотел знать, любит ли она меня по‑прежнему, и Саванна ни разу меня не подводила. Полагаю, в этом причина, почему я сохранил все до единого письма. В конце всегда было несколько предложений, иногда даже целый абзац, заставлявших задуматься и будораживших воспоминания, и я перечитывал эти отрывки, словно слушая голос Саванны:

Я думаю о нас с тобой и нашем чувстве, зная, что другие с уверенностью назовут ту неделю типичным влиянием лета и моря, романом‑однодневкой, который скоро забудется. Вот почему я никому не говорю о нас. Люди не поймут, а мне не хочется объяснять. Я и так знаю – наша любовь реальна. Когда я думаю о тебе, то не могу не улыбаться при мысли, что ты каким‑то образом стал моей половинкой. Я люблю тебя не только сейчас, но постоянно и мечтаю о том дне, когда ты снова обнимешь меня своими сильными руками. 

А вот что она написала после того, как я отправил свою фотографию:

Хочу поблагодарить тебя за фото – я уже положила его к себе в кошелек. На снимке у тебя здоровый и счастливый вид, но должна признаться, увидев тебя, я заплакала. Не потому, что мне стало грустно, – хотя мне и правда стаю грустно, потому что я не могу увидеться с тобой по‑настоящему, – а просто от счастья. Фотография напоминает мне – ты самое лучшее, что есть в моей жизни. 

Отрывок из письма, которое пришло в Косово:

Должна сказать, меня обеспокоило твое последнее письмо. Я хочу узнать подробнее. Мне нужно знать об этом, пусть даже у меня занимается дыхание и холодеет внутри, когда я читаю, что такое жизнь солдата. Я собираюсь домой на День благодарения и волнуюсь насчет результатов тестирования, а ты где‑то в горячей точке, окруженный людьми, желающими навредить тебе. Я всей душой хочу, чтобы те люди узнали тебя получше, и тогда ты будешь в безопасности. Совсем как я в твоих объятиях. 

Рождество в том году получилось невеселое – впрочем, всегда грустно встречать этот праздник вдали от дома. Это было не первое унылое Рождество за годы службы, и каждый раз праздник заставал нас в Германии. Двое парней из нашей казармы наскоро соорудили рождественскую елку из подручных материалов – зеленую брезентовую штормовку надели на швабру и обмотали гирляндой мигающих лампочек. Больше половины сослуживцев разъехались по домам, а меня в числе других невезучих оставили на посту на случай, если нашим русским друзьям стукнет в голову, что мы по‑прежнему смертельные враги. Большинство тех, кто остался, отправились в город праздновать сочельник и вусмерть напиваться качественным немецким пивом. Я уже открыл подарок, присланный Саванной, – свитер во вкусе Тима и пакет домашнего печенья, и знал, что она тоже получила духи, которые я отправил. Но мне было тоскливо, и в качестве подарка самому себе я раскошелился на телефонный разговор с Саванной. Звонка она не ожидала, и много недель спустя я вновь и вновь вспоминал ее восторженный вопль. Мы говорили больше часа. Я соскучился по звуку ее голоса, забыл ее уморительный акцент и выговор в нос, становившийся заметнее, если она начинала говорить быстро. Я откинулся на спинку стула, представляя, что Саванна рядом, и слушал, как она описывает падающий снег. Как по волшебству за моим окном тоже начался снегопад, и на краткий миг мне показалось, что мы снова вместе.
С января 2001 года я начал считать дни, оставшиеся до нашей встречи. Мой летний отпуск начинался в июне, а до конца службы оставалось меньше года. Я просыпался утром и говорил себе – осталось служить триста шестьдесят дней, затем триста пятьдесят девять, триста пятьдесят восемь, а с Саванной мы увидимся через сто семьдесят восемь, сто семьдесят семь, сто семьдесят шесть дней и так далее. Перспектива казалась реальной и довольно близкой, и потихоньку я осмелился мечтать о возвращении в Северную Каролину. С другой стороны, это занятие наглядно доказывало черепашью скорость времени – так в детстве дни удлинялись, когда я нетерпеливо ждал летних каникул. Не будь у меня писем Саванны, ожидание показалось бы бесконечным.
Отец мне тоже писал. Не так часто, как Саванна, но строго по графику – раз в месяц. К моему удивлению, его письма стали в два‑три раза длиннее привычной одностраничной нормы; дополнительную площадь занимали, разумеется, монеты. В свободное время я приходил в компьютерный центр и через Интернет искал редкие монеты и выяснял их историю. Информацию я послал отцу. Клянусь вам, на следующем папином письме я в первый раз заметил высохшие пятна от слез. Конечно, это лишь мое предположение – папа никогда не заводил об этом речь, но я надеюсь, что он изучал присланные данные с тем же тщанием, которое обычно доставалось «Бюллетеню нумизмата».
В феврале нас отправили на совместные маневры с другими частями НАТО – очередное мероприятие типа «представьте, что сейчас 1944 год и идет война». По условиям учения, предполагаемый противник предпринял стремительное танковое наступление по сельской местности Германии. Практическая ценность таких учений весьма невелика, если вам интересно мое мнение. Подобные войны давно стали частью прошлого, как испанские галеоны, дающие залп из бортовых пушек ближнего боя, или кавалерия Соединенных Штатов, во весь опор скачущая на помощь своим. Сейчас никто не может сказать, кто окажется нашим врагом, но все уверены – это будут русские, что вообще ни в какие ворота не лезет, ведь они теперь наши союзники. К тому же не надо забывать, что у них осталось не так уж много танков на ходу. Даже если они тайно построили тысячи «тридцатьчетверок» на каком‑нибудь секретном заводе в Сибири с целью поутюжить гусеницами старушку Европу, лавина танков будет встречена ударами с воздуха и бронетанковыми дивизиями, а не нашим братом пехотинцем. Однако меня, как вы сами понимаете, никто не спрашивал. В довершение всего с самого начала маневров установилась отвратительная погода, с каким‑то дерьмовым холодным фронтом, затеявшим движение с севера, неся арктический воздух нам в подарок. Эпическая сила, иначе не скажешь: слякоть, снег, град, скорость ветра больше пятидесяти миль в час – словом, армия Наполеона во время отступления от Москвы. От холода на бровях выступал иней, было больно дышать, а пальцы моментально примерзали к стволу автомата, стоило его задеть. Отдирать было чертовски неприятно (за маневры я потерял немало кожи с пальцев). Однако, замотав лицо и держа руку на прикладе, я маршировал в ледяной каше под бесконечным ледяным душем, изо всех сил стараясь не превратиться в ледяную статую, пока мы изображали борьбу с врагом.
Предполагаемый противник продержал нас десять дней. Половина моих бойцов обморозилась, другая половина пострадала от переохлаждения, и к окончанию маневров в отделении оставалось три или четыре боеспособных солдата, как один загремевших в изолятор сразу по возвращении на базу. Включая меня. Маневры в целом оказались едва ли не самым смехотворным и идиотским мероприятием, в котором армия заставила меня участвовать. А это кое‑что значит, поскольку мне довелось выполнять много дурацких заданий старого доброго Дядюшки Сэма и Большой красной единицы. Когда командир части прошелся по больничной палате, поздравив мое отделение с отлично выполненной боевой задачей, меня подмывало высказаться насчет целесообразности изучения тактики современной войны или как минимум настройки телеканала метеопрогнозов. Однако я, как истый пехотинец, четко бросил руку к виску и поблагодарил за теплые слова.
После этого потянулись однообразные месяцы гарнизонной службы. Скуку немного разбавляли нечастые занятия по изучению новых моделей оружия или навигации. Несколько раз я ходил с ребятами в город выпить пива, но большей частью качался, перетаскав, наверное, тонны железа, бегал, пробежав сотни миль, и навешал Тони бессчетных плюх, когда мы боксировали на ринге.
Впрочем, весна в Германии оказалась куда приветливее, чем я ожидал после погодки на маневрах. Снег таял, показались цветы, в воздухе потеплело. Особой жары не было, но температура поднялась выше нуля, и этого хватило многим, втом числе и мне, чтобы натянуть шорты и играть возле казармы во фрисби или софтбол. Когда до июня осталось всего ничего, я уже на стенку лез от нетерпения, желая поскорее попасть в Северную Каролину. Саванна окончила колледж и занималась на летних курсах, готовясь к экзамену на степень магистра, поэтому я планировал ехать сразу в Чапел‑Хилл. Я предвкушал две незабываемые, великолепные недели – Саванна обещала сопровождать меня даже в Уилмингтон, – и меня попеременно бросало то в жар, то в холод. При мысли о предстоящей побывке меня окатывало волной возбуждения, нетерпения, волнения… и страха.
Да, мы переписывались и разговаривали по телефону. Да, я выходил смотреть на луну в первую ночь полнолуния (Саванна писала, что тоже соблюдает этот зарок). Но я не видел ее почти год и не мог представить ее реакцию на нашу встречу. Кинется ли она в мои объятия, едва я сбегу с трапа самолета, или встретит меня сдержанным поцелуем в щеку? Станем ли мы непринужденно общаться или затеем разговор о погоде, мучаясь взаимной неловкостью? По ночам я не мог уснуть, прокручивая в воображении различные сценарии нашей встречи.
Тони знал, что со мной творится, хотя и не привлекал к этому внимания остальных. В конце мая он лишь похлопывал меня по спине.
– Вскоре увидитесь, – приговаривал он. – Готов к встрече?
– Ох, готов… Тони фыркнул:
– Не забудь купить по дороге текилы.
Я выразительно покосился на него. Тони заржал.
– Все будет прекрасно, – сказал он. – Она любит тебя, приятель, не может не любить, раз ты по ней с ума сходишь.

Глава 13

В июне 2001 года мне наконец дал и отпуск, и я отбыл домой рейсами Франкфурт – Нью‑Йорк и Нью‑Йорк – Роли. Был вечер пятницы. Саванна обещала встретить меня на машине в аэропорту и повезти в Ленуар знакомиться с родителями. Об этом маленьком сюрпризе она сообщила мне за день до перелета. Я ничего не имел против знакомства с ее предками, уверенный, что это замечательные люди, но если бы я мог выбирать, то предпочел бы побыть наедине с Саванной хотя бы несколько дней. Трудновато, знаете ли, наверстывать упущенное, когда родители ходят по пятам. Пусть у нас и не было физического сближения – зная Саванну, я не сомневался, что до брака и не будет, хотя был не против сглазить эту уверенность, – но как отреагируют ее родители, если я буду пропадать с их дочерью с утра до поздней ночи, пусть даже мы только за ручки держимся? Саванна – взрослая девушка, но родители способны дойти до абсурда, когда дело касается их собственного чада, и рассчитывать на понимание здесь не приходилось. Для них дочь всегда будет маленькой девочкой.
Но Саванна напомнила, что у меня только две недели, и если я планирую поехать к отцу на вторые выходные, то с ее родителями нужно познакомиться в первый уикэнд. Она так радовалась предстоящей перспективе моего знакомства с ее предками, что я счел за благо ответить – жду не дождусь и в полном восторге. Оставалось лишь гадать, смогу ли я, как прежде, держать Саванну за руку и уговорить ее сделать небольшой крюк по Ленуару.
Когда самолет приземлился, выдержка мне едва не изменила – я себя не помнил от нетерпения и волнения. Я по‑прежнему не знал, как себя вести: кинуться ей навстречу или неторопливо подойти и сдержанно кивнуть? Времени на размышления не оставалось. Ничего не решив, я медленно двигался по проходу к трапу. Закинув сумку на плечо, я сбежал по наклонной дорожке, ведущей в терминал. Я не сразу заметил Саванну: в зале толклось много народа. Пристально всматриваясь в толпу, я разглядел мою брюнетку слева от основной массы встречающих. За долю секунды все мои страхи и волнения бесследно исчезли: она кинулась ко мне со всех ног. Я едва успел сбросить с плеча сумку, когда Саванна прыгнула в мои объятия, и последовавший поцелуй показался целым волшебным королевством, со своим особым языком, географией, сказочными мифами и чудесами. Оторвавшись от моих губ, она прошептала мне на ухо: «Я так по тебе скучала!» – и я почувствовал, что вновь становлюсь единым целым, целый год прожив разрезанным надвое.
Не могу сказать, сколько мы простояли обнявшись, но когда наконец направились за багажом, я потихоньку завладел рукой Саванны, чувствуя, что люблю ее сильнее, чем год назад, и никого больше не смогу так полюбить.
По пути мы весело болтали, но прогулки по Ленуару не получилось. Въехав на парковку, мы принялись тискаться и целоваться, как подростки. Это было здорово – давайте так и решим. Пару часов спустя мы приехали к ее родителям. Они ждали на крыльце ухоженного двухэтажного дома в викторианском стиле. К моему удивлению, мать Саванны, Джилл, радушно обняла меня и сразу предложила пива. Я отказался, потому что больше никто не пил, но по достоинству оценил попытку. Мать во многом напоминала дочь – дружелюбная, открытая и гораздо более лукавая, чем показалось вначале; супруг оказался копией жены, и я отлично провел время. Саванна весь вечер не отпускала мою руку, но это не вызвало нареканий. Поздним вечером мы отправились на долгую прогулку по залитым лунным светом дорожкам. Когда мы вернулись в дом, мне уже казалось, что разлука нам просто приснилась.
Мне постелили в комнате для гостей – иного я и не ожидал. Комната была лучше, чем большинство помещений, в которых мне доводилось ночевать, с классической мебелью и удобным матрасом. Воздух, однако, был спертый, и я открыл окно в надежде, что горная прохлада принесет желанную свежесть. У меня выдался длинный день – внутренне я все еще жил по немецкому времени, – и я заснул мгновенно, однако уже через час поднял голову на скрип дверных петель. Саванна, в удобной хлопчатобумажной пижаме и носках, закрыла за собой дверь и на цыпочках подошла к моей кровати.
Прижав палец к губам, они прошептала:
– Родители меня убьют, если узнают.
Она заползла ко мне в постель и натянула одеяло до подбородка, словно при ночевке в Арктике. Я обнял девушку, наслаждаясь теплом ее тела.
Мы целовались и хихикали почти всю ночь, а к утру Саванна улизнула к себе. Не успела она дойти до своей комнаты, как я отключился. Проснулся я от солнечных лучей, лившихся в раскрытое окно. Из кухни доносились запахи завтрака. Я натянул футболку и джинсы и поспешил туда. Саванна сидела за столом, разговаривая с матерью, отец читал газету, и я сразу ощутил неловкость в их присутствии. Я присел за стол. Мать Саванны налила мне чашку кофе и поставила передо мной тарелку яичницы с беконом. Саванна, уже успевшая принять душ и полностью одетая, выглядела такой свежей в мягком утреннем свете.
– Хорошо спалось? – спросила она с лукавыми чертиками в глазах.
Я кивнул:
– Да, я видел замечательный сон.
– О! – удивилась ее мать. – О чем же?
Саванна пнула меня под столом и едва заметно покачала головой. Должен признаться, мне очень нравилось смотреть, как она ерзает от смущения. Некоторое время я, наморщив лоб, изображал сосредоточенность, но наконец признался:
– Не помню.
– Я ужасно жалею, когда забываю свои сны, – пожаловалась мать Саванны. – Как завтрак?
– Пахнет прекрасно, спасибо, – сказал я и взглянул на Саванну: – Что у нас сегодня на повестке дня?
Она склонилась ко мне:
– Можно покататься верхом. Ты сможешь удержаться на лошади?
Я колебался, не зная, что отвечать, и Саванна засмеялась.
– Все с тобой будет в порядке, обещаю.
– Легко тебе говорить…

Она выбрала Мидаса, а мне подвела оседланного коня по кличке Пеппер, на котором обычно катался ее отец. Большую часть дня мы шагом ездили по дорожкам и галопом носились по полям. Саванна взяла с собой ленч, и мы устроили пикник, усевшись на лужайке, откуда открывался вид на Ленуар. Саванна показывала свою школу и дома друзей и знакомых. Для меня стало открытием, что она не просто любила свой городок, но и никогда не хотела жить где‑то еще.
Мы провели в седле шесть или семь часов. Я напрягал все силы, чтобы не отставать от Саванны, хотя это было почти невозможно. Я не летал из седла мордой в грязь, однако было несколько рискованных моментов, когда Пеппер делал свечку, и я еле удерживался в седле. Только собираясь на ужин, я понял, во что позволил себя втравить. Я ковылял, как утка: мышцы ног болели так, словно Тони лупил по ним несколько часов.
Вечером в субботу мы с Саванной пошли в уютный маленький итальянский ресторан. Она предложила мне потанцевать, но к тому времени я едва мог передвигаться. Прихрамывая, я направился к машине, но Саванна с озабоченным видом остановила меня. Нагнувшись, она стиснула мне ноту.
– Вот тут больно?
Я подскочил и заорал. Отчего‑то Саванна нашла это забавным.
– Ты что делаешь?
– Проверяю, – сияя, сообщила она.
– Что проверяешь? Я же сказал – мышцы болят!
– Проверила, смогу ли я, такая маленькая, заставить кричать большого тренированного пехотинца.
– Больше не проверяй, – буркнул я, растирая ногу.
– О'кей, – легко согласилась она. – Мне тебя очень жаль.
– Что‑то непохоже.
– Нет, правда жаль, – сказала Саванна. – Странно как‑то, тебе не кажется? Я ездила столько же, сколько и ты, и прекрасно себя чувствую.
– Ты постоянно ездишь верхом.
– Я не садилась на лошадь уже месяц!
– Нуда, большой срок!
– Да ладно, признай – это смешно!
– Обхохочешься!

В воскресенье мы все вместе ходили в церковь. Я по‑прежнему никуда не годился, поэтому хлопнулся на диван и остаток дня смотрел бейсбольный матч на пару с отцом Саванны. Джилл принесла нам сандвичей. Я вздрагивал от боли всякий раз, когда пытался устроиться поудобнее. На экране судья назначил дополнительные иннинги. Мистер Кертис оказался общительным человеком: разговор переходил с армейских порядков на обучение его питомцев и их перспективы на будущее. С дивана мне было видно, как Саванна разговаривает с матерью на кухне. Она часто мелькала за окном гостиной с корзиной белья для стирки, закладывая очередную порцию в стиральную машину. Выпускница колледжа и взрослая девица, она все еще привозила грязную одежду стирать мамочке.
Вечером мы поехали в Чапел‑Хилл смотреть новое жилье Саванны. Мебели там было немного, но дом оказался довольно новым, с газовой плитой и маленьким балконом, откуда открывался вид на студенческий городок. Несмотря на теплую погоду, Саванна зажгла газ, и мы подкрепились сыром и крекерами – в доме только и было, что сыр, крекеры да каша. Я нашел это неописуемо романтичным, хотя уже успел убедиться, что наедине с любимой романтичным мне кажется решительно все. Мы заговорились почти до полуночи; Саванна казалась странно притихшей. Когда настало время ложиться, она ушла в спальню и долго не возвращалась. Соскучившись, я пошел к ней и остановился в дверях. Саванна сидела на кровати. При моем появлении она стиснула руки и глубоко вздохнула.
– Ну что… – начала она.
– Ну так что? – спросил я, не дождавшись продолжения.
Новый судорожный вздох.
– Уже поздно. Мне завтра с утра на занятия. Я кивнул.
– Тебе нужно поспать.
– Да, – спохватилась она, словно подзабыв об этом, и отвернулась к окну. Через жалюзи пробивался яркий свет фар заезжавших на стоянку машин. Когда Саванна нервничала, она выглядела прелестно.
– Ну что… – начала она снова, словно говоря со стенкой.
– Я с удовольствием устроюсь на диване.
– Ты не против?
– Нет, – солгал я, так как, честно говоря, предпочел бы другой вариант.
Упорно глядя в сторону, Саванна сидела неподвижно.
– Просто я еще не готова, – тихо сказала она. – Хотя очень хочу. Я много думала об этом последние недели и решила, что так будет правильно. Я люблю тебя, ты любишь меня. Когда люди любят друг друга, они этим занимаются. Все казалось легко и просто, пока ты был далеко, но сейчас… – Она замолчала.
– Все нормально, – сказал я. Саванна повернулась ко мне:
– А тебе было страшно в первый раз?
Я позволил себе напомнить, что для мужчин и женщин первый раз немного отличается.
– Ну да, верно. – Она притворилась, что поправляет одеяло. – Ты злишься?
– Ничуть.
– Но ты огорчен!
– Ну… – начал я, и Саванна засмеялась.
– Прости меня!
– У тебя нет причины извиняться. Она немного подумала.
– Тогда почему все выглядит так, словно я должна извиниться?
– Ну, я одинокий солдат, – напомнил я. Саванна снова засмеялась, и в ее смехе явственно слышалось напряжение.
– Диван не очень удобный, – забеспокоилась она. – И маленький. Ты не сможешь вытянуться. И у меня нет лишнего одеяла. Я хотела захватить из дому, но забыла.
– Да, это проблема.
– Ага, – согласилась она. Я ждал.
– Пожалуй, ты можешь спать рядом со мной, – отважилась она.
Я ждал, пока Саванна закончит ожесточенный внутренний спор. Наконец она пожала плечами:
– Хочешь попробовать? Просто спать, я имею в виду?
– Как скажешь.
Впервые за вечер ее плечи расслабились.
– Все, договорились. Дай мне минуту переодеться. Она поднялась с кровати, подошла к комоду и начала что‑то искать в ящике. Пижама на ней очень напоминала ту, которую она носила в родительском доме. Я вышел в гостиную и переоделся в тренировочные шорты и футболку. Когда я вернулся, она уже забралась под одеяло. Я подошел с другого края и улегся рядом. Саванна сдвинула одеяло, приподнявшись погасить свет, и легла на спину, уставившись в потолок. Я лежал на боку, глядя на нее.
– Спокойной ночи, – прошептала она.
– Спокойной ночи.
Я чувствовал, что засну не скоро – слишком был возбужден и взбудоражен. Но не хотел ворочаться и метаться боясь потревожить Саванну.
– Джон! – прошептала она.
– Да?
Саванна повернула ко мне голову:
– Сегодня первый раз, когда я целую ночь сплю с мужчиной. Как ты думаешь, это шаг к сближению?
– Да, – подтвердил я. – Еще какой. Она погладила меня по руке.
– Если кто‑нибудь спросит, можешь отвечать, что мы спали вместе.
– Верно.
– Но ты же никому не скажешь? Я не хочу потерять репутацию!
Я подавил смех.
– Это будет наш маленький секрет.

Следующие несколько дней пролетели как на крыльях. Занятия Саванны заканчивались примерно в обед. Теоретически это давало мне возможность выспаться, о чем я давно мечтал, однако выработанная годами привычка подниматься до рассвета оказалась сильнее. Я просыпался раньше Саванны и ставил воду для кофе; пока она закипала, я успевал слетать в киоск за газетой. Иногда по пути я покупал бублики или круассаны, в другой день мы просто ели кашу, и я воспринимал эти простые утра как репетицию совместной жизни – нежданное счастье, слишком прекрасное, чтобы быть правдой.
В этом я всячески себя убеждал. В доме родителей Саванна была совершенно прежней, в нашу целомудренную первую ночь – тоже, но потом я стал замечать разницу. Я как‑то не думал, что в мое отсутствие Саванна живет насыщенной, активной жизнью. В календаре на дверце холодильника почти каждый день был расписан: концерты, лекции, полдюжины вечеринок у многочисленных друзей. Тим, как я заметил, тоже значился сотрапезником одного ленча. Она слушала лекции по четырем предметам и сама вела один в качестве аспирантки; по вторникам они с преподавателем изучали реальные медицинские случаи – отчет об одном из них, по ее словам, обязательно должен быть опубликован. Ее жизнь протекала именно так, как я знал из писем. Вернувшись домой, она сразу шла на кухню и наскоро сооружала себе поесть, одновременно докладывая мне, как день прошел. Саванна любила свою работу и говорила о ней с гордостью. Она оживленно щебетала, а я слушал, изредка вставляя вопросы для поддержания беседы.
В этом нет ничего необычного, говорил я себе. Напротив, было бы куда хуже, если бы Саванна ничего не рассказывала. И все же меня не покидало тоскливое, сосущее чувство – несмотря на нашу близость, между нами возник какой‑то разнобой. За год, что мы не виделись, Саванна окончила колледж, получила диплом, подбросила свою шапочку в воздух в день присуждения степеней, нашла работу в качестве преподавателя‑аспиранта, съехала от родителей и даже обставила дом. В ее жизни начался новый этап. В моей в принципе тоже, но ощутимых изменений не наблюдалось, если не считать того, что теперь я умел собрать и разобрать восемь видов оружия вместо шести, до тридцати фунтов увеличил вес «блинов» на штанге, которую поднимаю лежа, и отлично зарекомендовал себя на последних маневрах, наверняка заставив русских задуматься, стоит ли вторгаться в Германию с десятком бронетанковых дивизий.
Не поймите меня превратно – я по‑прежнему был по уши влюблен в Саванну и иногда чувствовал силу ее любви ко мне. Даже довольно часто чувствовал. Большей частью все шло прекрасно: Саванна уходила на учебу или на работу, а я гулял по университетскому городку или бегал по небесно‑голубому треку возле крытого спортивного манежа, наслаждаясь столь редким и желанным ничегонеделанием. Через день я отыскал спортзал, где мог тренироваться весь отпуск; как с военнослужащего, с меня даже не брали денег. К возвращению Саванны я успевал закончить тренировку и принять душ, и остаток дня мы проводили вместе. Вечером во вторник мы с группой ее товарищей по колледжу ходили на ужин в Чапел‑Хилл. Это оказалось веселее, чем я ожидал, учитывая, что развлекаться пришлось в компании умников с летних курсов и большей частью разговор крутился вокруг психологии подростков. В среду днем Саванна устроила мне обзорную экскурсию по колледжу, познакомив со своими преподавателями. Вечером мы встретились с парой аспирантов, с которыми я познакомился накануне, купили китайской еды и посидели у Саванны. На ней был топ на лямочках, подчеркивавший загар, и все, о чем я мог думать, – она самая сексуальная женщина, которую я когда‑либо видел.
К четвергу я захотел провести с ней время один на один и решил удивить ее особенным вечером в городе. Пока она была на занятиях, изучая пациентов, я пошел в магазин и потратил небольшое состояние на новый костюм с галстуком и еще одно – на туфли. Я хотел увидеть Саванну в красивом платье и заказал столик в ресторане, который продавец в обувном отделе назвал лучшим в городе. Пять звезд, экзотическое меню, нарядные официанты, все чики‑пики. Я не предупредил Саванну – хотел сделать сюрприз, как я уже сказал, – но, вернувшись, она с порога защебетала о том, что договорилась провести вечер с друзьями, которых я успел навидаться за последние пару дней. Она так радовалась предстоящему развлечению, что я даже не стал говорить о ресторане.
Однако на этот раз я был не просто огорчен, а рассердился. Я не возражал против вечера в компании ее приятелей и приятельниц, даже двух вечеров, но чтобы почти каждый день?! После многомесячной разлуки, когда у нас так мало времени друг для друга? Мне не давала покоя мысль, что Саванна не разделяет моего желания общаться тет‑а‑тет. В последние месяцы я часто представлял, как мы будем неразлучны и вознаградим себя за целый пропущенный год, но теперь пришел к выводу, что ошибался. А это означало… что? Что я не был ей так же дорог, как она мне? В таком настроении мне нужно было остаться дома, отпустив ее одну, но я пришел в кафе и сел отдельно, отказавшись принимать участие в разговоре, и пристальным взглядом вдавливал в пол каждого, кто недоуменно смотрел в мою сторону. За годы службы я отлично овладел наукой устрашения и в тот вечер был в на редкость отличной форме. Саванна видела, что я взбешен, но всякий раз, когда она спрашивала, в чем причина, я пускался в очень убедительное пассивно‑агрессивное отрицание малейших проблем.
– Просто устал, – отговаривался я.
Надо отдать ей должное, Саванна пыталась меня урезонить. Она часто брала меня за руку, улыбалась, когда думала, что я увижу, и усиленно потчевала меня содовой и чипсами. Впрочем, вскоре она устала от моей несгибаемой позиции и оставила меня в покое. Я ее не виню – сам нарочно этого добивался, и сознание того, что испортил ей настроение, согревало меня приятным мстительным чувством «зуб за зуб». По дороге домой мы почти не разговаривали и спать легли, отодвинувшись друг от друга как можно дальше. К утру я остыл и готов был все забыть, но Саванна, к сожалению, нет. Пока я ходил за газетой, она ушла, не притронувшись к завтраку, и кофе я пил один.
Я понимал, что зашел слишком далеко, и собирался загладить свою вину, как только она придет домой. Я хотел объясниться, рассказать о своем беспокойстве и запланированном ресторане и извиниться за вчерашнее. Я надеялся, что она поймет и после романтического ужина все забудется. Это то, что нам нужно, думал я, потому что завтра предстоит на два дня ехать в Уилмингтон.
Верите или нет, я соскучился по отцу и знал, что он тоже ждет моего приезда – на свой собственный манер. Папины ожидания я никогда не ставил во главу угла и даже сейчас оправдывал на слабую троечку. Наверное, это было несправедливо, но Саванна значила для меня гораздо больше.
Я покачал головой. Саванна. Всегда Саванна. Все крутилось вокруг нее в этой поездке и моей жизни.

К часу дня я закончил тренировку, прибрал в квартире, упаковал почти все вещи и позвонил в ресторан возобновить заказ столика. Я уже выучил рабочий график Саванны и знал, что она вот‑вот подъедет. От нечего делать я сел на диван и включил телевизор. Игровые шоу, мыльные оперы, рекламно‑информационные ролики и ток‑шоу, прерываемые коммерческими объявлениями адвокатов, навязывавших свои услуги пострадавшим от несчастных случаев. Время шло. Я ждал, каждые пять минут бегая к черному ходу глянуть на стоянку, и от скуки три или четыре раза перебрал свой багаж. Саванна, думал я, уже точно едет домой. Я вынул посуду из посудомоечной машины, второй раз почистил зубы и снова выглянул в окно; включил радио, прослушал несколько песен, переключил шесть или семь радиостанций и выключил приемник. На часах было уже два. Я гадал, где она может быть, чувствуя, как разгорается остывший гнев, и уговаривал себя, что этому есть разумное объяснение. Открыв сумку, я вытащил последний роман Стивена Кинга, налил стакан воды со льдом и удобно устроился на диване, но вскоре понял, что перечитываю одно и то же предложение, и отложил роман. Прошло еще пятнадцать минут, полчаса, и наконец я услышал, как машина Саванны въезжает на стоянку. В четверть четвертого она как ни в чем не бывало появилась на пороге, сияющая, как весенний день.
– Привет, Джон, – бросила она, подошла к столу и начала выгружать содержимое своего рюкзачка. – Извини, я опоздала, но после урока ко мне подошла студентка и сказала, что очень любит мои лекции и из‑за меня решила выбрать специальностью коррекционное образование. Представляешь? Она спрашивала совета, что ей делать, какие предметы выбрать, какие преподаватели лучше… Знаешь, Она так внимательно меня слушала… – Саванна покачала головой. – Это было очень приятно! Девушка просто впитывала все, что я говорю. Значит, для кого‑то я действительно меняю мир к лучшему. Одно дело, когда об этом говорят преподаватели, и совсем другое – испытать самой…
Я через силу улыбнулся, и Саванна, приободрившись, продолжила:
– В общем, она спросила, есть ли у меня время серьезно поговорить. Я ответила, что у меня всего несколько минут, но одна тема цеплялась за другую, и в результате мы пошли на ленч. Девушка просто замечательная – всего семнадцать лет, на год раньше окончила школу с углубленным изучением ряда предметов, уже учится на первом курсе и ходит на летние семинары, чтобы пройти еще больше. Такими студентами нельзя не восхищаться.
Здесь она остановилась, видимо, ожидая горячего одобрения, но притвориться я не смог.
– Способная девица, – процедил я.
Только тут Саванна внимательно взглянула на меня, а я не счел нужным скрывать свои чувства.
– Что случилось? – спросила она.
– Ничего, – солгал я.
Она отставила рюкзак со вздохом отвращения.
– Не хочешь говорить об этом? Прекрасно. Но это начинает утомлять.
– Что ты имеешь в виду? Она резко повернулась ко мне:
– Вот это! То, как ты себя ведешь! Не такой уж ты непроницаемый, Джон. Ты злишься, но не хочешь сказать почему.
Я колебался, чувствуя, что от меня ждут оправданий. Наконец я заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– О'кей. Я жду тебя уже несколько часов… Она воздела руки:
– Так все из‑за этого? Я же объяснила! Веришь или нет, но у меня теперь есть обязанности! И я извинилась за опоздание, едва вошла.
– Да, но…
– Что – но? Тебе недостаточно моих извинений?
– Я этого не говорил.
– Тогда что?
Я не мог подобрать слов, и Саванна уперла руки в бока.
– Хочешь знать, что я думаю? Ты еще злишься из‑за вчерашнего, но – дай угадаю – опять не хочешь об этом говорить, да?
Я закрыл глаза.
– Вчера вечером ты…
– Я?! – возмутилась она и замотала головой: – Ну нет, не надо валить с больной головы на здоровую! Я ничего плохого не сделала! Не я это начала! Вчера вечером можно было отлично повеселиться, а ты сидел с таким видом, будто готов кого‑нибудь пристрелить!
Она преувеличивала. А может, и нет. В любом случае я промолчал.
Она продолжала:
– А ты знаешь, что сегодня мне пришлось придумывать для тебя извинения? Каково мне было, знаешь? Весь год я расхваливала тебя своим друзьям – какой у меня прекрасный парень, какой мужественный, как я горжусь твоей службой, а в результате ты раскрываешься с такой стороны, с какой я тебя еще и не видела! Ты вел себя просто бестактно!
– А тебе не приходило в голову, что я вел себя так потому, что не хотел там находиться?
Это ее остановило, но лишь на мгновение. Саванна скрестила руки на груди.
– Может, твое вчерашнее поведение стало причиной моего сегодняшнего опоздания!
Ее заявление застало меня врасплох. Такого я не ожидал, но не в этом дело.
– Мне очень жаль, что так вчера получилось…
– Хорошо, что жаль! – закричала она. И опять я не ожидал такой реакции. – Ведь это мои друзья!
– Это я успел узнать! – отпарировал я, вскакивая с дивана. – За целую неделю‑то!
– Что‑что?
– То, что сказал. Я к тебе приехал, с тобой хотел побыть, ты об этом не думала?
– Ты хотел быть со мной наедине? – переспросила она. – Ну так позволь тебе сказать, что своим поведением ты показываешь обратное. Мы были одни сегодня утром. Мы были одни, когда я только что вошла. Мы были одни, когда я попыталась вести себя как ни в чем не бывало и забыть про вчерашнее. А ты только и ищешь ссоры!
– Не ищу я ссоры! – возразил я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать (скажу сразу, у меня не получилось). Я отвернулся, пытаясь справиться с собой, но, заговорив снова, услышал в собственном голосе плохо скрываемое бешенство. – Я хочу, чтобы все стало как раньше. Как прошлым летом.
– А что было прошлым летом?
Терпеть не могу такие ситуации. Я уже ни о чем не хотел говорить. Получалось, будто я выпрашиваю любовь, а это никогда не приводит ни к чему хорошему. Поэтому я начал ходить вокруг да около.
– Прошлым летом мне казалось, что мы больше времени проводим вместе.
– Ничего подобного, – запальчиво возразила она. – Я с утра до вечера работала на стройке!
Конечно, она была права. По крайней мере отчасти. Я начал снова:
– Не надо воспринимать мои слова чересчур буквально. Я хотел сказать – мне кажется, что прошлым летом мы больше общались.
– Ах вот что тебе не нравится? Что я занята? Что у меня своя жизнь? Что ты хочешь, чтобы я прогуливала занятия всю неделю? Сказалась больной, когда мне лекции читать надо? Или забила на домашние задания? – Нет.
– Тогда что тебе нужно?
– Не знаю.
– А унижать меня в присутствии моих друзей? – Я тебя не унижал! – запротестовал я.
– Вот как? Тогда почему Триша отвела меня сегодня в сторонку и сказала, что мы с тобой совершенно разные люди и я могла найти себе и получше?
Это меня задело, хотя Саванна вряд ли понимала, как прозвучали ее слова. В гневе иногда не осознаешь, что несешь, сам проверял.
– Вчера вечером я хотел быть с тобой наедине. Вот что я пытаюсь сказать.
Мои слова не произвели на нее никакого впечатления.
– Так почему же ты молчал, как в рот воды набрал? – вопросила она. – Трудно было произнести что‑нибудь вроде «А ничего, если мы займемся чем‑нибудь другим? Я не в настроении сегодня веселиться в компании»? Вот и все, что нужно было сделать, Джон. Я не телепат, чтоб ты знал.
Я открыл рот для ответа, но ничего не сказал, отвернулся, отошел на другой конец комнаты и через застекленную дверь уставился на патио. Меня не особенно задели слова Саванны, просто стало грустно. Грустно при мысли, что я, возможно, потерял любимую. Я не знал, то ли делаю много шума из ничего, то ли слишком хорошо понимаю, что происходит между нами.
Я не стал продолжать разговор – споры и дискуссии никогда не были моим коньком. Все, что я хотел, – чтобы Саванна подошла ко мне, обняла и сказала: «Я понимаю, милый, отчего ты беспокоишься, но тебе не о чем волноваться».
Ничего этого не произошло. Я заговорил в дверное стекло, чувствуя себя странно одиноким:
– Ты права, нужно было тебе сказать. Извини, что не сказал. Извини за то, как я вел себя вчера, извини, что расстроился из‑за твоего опоздания. Просто в течение отпуска я хотел тебя видеть как можно больше.
– Можно подумать, я не хочу! Я обернулся:
– Честно говоря, я уже в этом не уверен. И с этими словами вышел.

Я пробродил до самой ночи.
Я не знал, куда идти и даже почему ушел. Мне было необходимо побыть одному. Под палящим солнцем я направился к студгородку; вскоре оказалось, что я перебегаю от одного тенистого дерева к другому. Я не оглядывался посмотреть, идет ли за мной Саванна: знал, что нет.
Через некоторое время я набрел на студенческий центр и взял себе воды со льдом. Внутри было малолюдно, кондиционированный воздух приятно холодил, но я там не остался. Мне инстинктивно хотелось пропотеть, выпустить через поры гнев, печаль и разочарование, которые не желали меня покидать.
Одно я знал наверняка – сегодня Саванна вошла в дверь, подготовившись к спору. Ее ответы вылетали моментально и казались скорее отрепетированными, чем спонтанными, словно у нее на душе накипело с самого утра. Она безошибочно просчитала мою реакцию. Может, я и заслужил ее гнев своей вчерашней выходкой, но то, что она нисколько не считала себя виноватой и пренебрегала моими чувствами, жгло меня как огнем.
Тени удлинялись – солнце начинало клониться к закату, но я все еще не был готов возвращаться. Купив два куска пиццы и пиво в одной из крошечных пиццерий в центре студгородка – одном из тех заведений, которые существуют исключительно за счет студентов, – я поел, после чего еще долго бродил и наконец повернул назад. Было уже девять часов. После «русских горок» разнообразных эмоций я чувствовал себя выжатым как лимон. Идя по улице, где находился дом Саванны, я заметил на стоянке ее машину. В доме светилось окно спальни, остальные были темны.
Я думал, что входная дверь заперта, но ручка легко повернулась. Свет просачивался в коридор из‑за неплотно прикрытой двери спальни. Я колебался, пойти туда или остаться в гостиной. Меньше всего мне хотелось новых разборок, но я глубоко вздохнул и пошел по короткому коридору. Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел Саванну, сидевшую на кровати в не по размеру большой клетчатой рубашке, доходившей до середины бедер. Саванна подняла голову от журнала. Я неуверенно улыбнулся.
– Привет, – сказал я.
– Привет.
Я прошел в спальню и присел на край кровати.
– Извини, – сказал я. – За все. Ты была права, вчера я вел себя как придурок. Нельзя было ставить тебя в неловкое положение перед знакомыми. И не надо было злиться, когда ты опоздала. Этого больше не повторится, обещаю.
К моему удивлению, она похлопала по матрасу и тихо сказала:
– Иди сюда.
Я подвинулся ближе, опираясь на раму кроватной сетки, и обнял Саванну. Она прижалась ко мне. Я чувствовал, как ее грудь ритмично поднимается и опускается.
– Не хочу больше спорить, – сказала она.
– Я тоже не хочу.
Когда я погладил ее по руке, она вздохнула. – Куда ты ходил?
– Можно сказать, никуда. Просто ходил по студгородку. Съел пиццу. Много думал.
– Обо мне?
– О тебе. Обо мне. О нас. Она кивнула:
– Я тоже. Ты все еще злишься?
– Нет, – ответил я. – Я сейчас слишком устал, чтобы злиться.
– И я, – повторила она и подняла голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – Можно я скажу, о чем думала, пока тебя не было?
– Конечно, – ответил я.
– Я поняла, что это мне нужно извиниться – за то, что провожу столько времени с друзьями. Поэтому я так разозлилась. Я догадалась, на что ты намекал, но не хотела этого слышать, потому что ты был прав. Во всяком случае, отчасти. Но вот твои выводы совершенно ложны.
Я с сомнением посмотрел на нее. Саванна продолжала:
– Ты решил, я ищу общества других людей, потому что не люблю тебя как прежде? – Не дождавшись ответа, она продолжила: – А ведь дело обстоит как раз наоборот. Ты мне очень дорог, поэтому я так и поступала. Ты тут ни при чем, дело во мне.
Она нерешительно остановилась.
– Я не понимаю, что ты пытаешься сказать.
– Помнишь, я сказала тебе, что черпаю силу из нашего союза?
Я кивнул, и Саванна провела кончиками пальцев по моей груди.
– Я не шутила. Прошлое лето значило для меня больше, чем ты можешь себе представить; я была просто раздавлена твоим отъездом. Спроси Тима – я едва могла работать на стройке. Да, я посылала письма, чтобы ты верил, что у меня все хорошо и гладко, но все было иначе. Я плакала каждую ночь и днями напролет сидела возле дома, мечтая, надеясь, желая, чтобы ты неторопливо шел мне навстречу по пляжу. Когда я видела кого‑нибудь с «ежиком», сердце начинало учащенно биться. Всякий раз я хотела, чтобы это был ты. Конечно, ты занят важным делом, вы размещены в другой стране, но я не знала, как трудно будет жить без тебя. Да я и не жила, а, как это говорят, влачила существование. Лишь спустя несколько месяцев начала потихоньку приходить в норму. И сейчас, как сильно я ни хотела тебя увидеть, как сильно я ни люблю тебя, меня не покидает затаенный ужас, что вот кончится твой отпуск, и я опять буду подыхать от тоски. Я разрываюсь между любовью и страхом и готова на все, только бы избежать повторения прошлого года. Вот я и придумывала нам занятия, чтобы на тебя не оставалось времени, и на этот раз мое сердце уцелело.
В горле у меня возник комок. Я молчал. После паузы она продолжила:
– Сегодня я поняла, что обидела тебя. Да, это несправедливо по отношению к тебе, но где же справедливость для меня? Через неделю ты снова уедешь, а я останусь гадать, как жить без тебя. Некоторые это могут, вот ты можешь, а я…
Она пристально разглядывала свои руки и долгое время молчала.
– Даже не знаю, что сказать, – признался я наконец. Несмотря на подавленное настроение, она рассмеялась.
– Я и не жду ответа. Мне кажется, в нашем случае ответа нет. Единственное, что знаю точно, – я не хочу тебя обижать. Я попробую собраться с духом и перестану страшиться новой разлуки.
– Можем тренироваться вместе, – невесело пошутил я и был вознагражден смехом.
– Да, это хороший способ. Десять раз нос вверх, и буду как новенькая, да? Вот бы и вправду все было так просто… Но я переживу. Будет нелегко, но на этот раз хоть не целый год, об этом я себе весь день напоминаю. К Рождеству ты будешь дома. Несколько месяцев, и пытка кончится.
Я обнял Саванну, ощутив тепло ее тела. Я чувствовал ее пальцы через тонкую ткань моей рубашки; она мягко тянула ее вверх, обнажая мне живот. Ощущение было дразнящим и возбуждающим. Я задохнулся от ее прикосновения и потянулся поцеловать девушку.
В ее поцелуе ощущалась страсть, живая и вибрирующая. Языком я коснулся ее языка, чувствуя томление девичьего тела, и глубоко задышал, когда ее пальцы двинулись к «молнии» на моих джинсах. Мои руки скользнули ниже по ее телу, и я вдруг понял, что под рубашкой на Саванне ничего не надето. Она расстегнула мне «молнию», и хотя я ничего так не желал, как продолжения, но заставил себя отодвинуться и прекратить ласки, чтобы предотвратить то, к чему она, возможно, все еще не была готова.
Я колебался, но не успел ни о чем подумать, как вдруг она села и стянула рубашку. Мое дыхание участилось, когда я увидел ее обнаженной. Нагнувшись, Саванна задрала мне рубашку и начала быстрыми легкими поцелуями покрывать мой пупок, живот, грудь, и я чувствовал, как она пытается стянуть с меня джинсы.
Я встал с кровати и стянул рубашку через голову, затем расстегнул джинсы и позволил им упасть на пол. Я целовал шею и плечи Саванны, ощущая влажное тепло ее дыхания возле моего уха. Прикосновения наших обнаженных тел обжигали, как пламя, и мы занялись любовью.
Все получилось именно так, как я тайно мечтал весь год, а когда все закончилось, обнял Саванну, словно стремясь запомнить ее памятью тела, шепча в темноте, как сильно я ее люблю.
Мы занялись любовью второй раз. Потом Саванна уснула, а я лежал и смотрел на нее. Зрелище было самым прелестным и мирным, но отчего‑то я не мог избавиться от щемящего предчувствия беды. Какими бы нежными и восхитительными ни были ласки, я знал, что в объятья друг другу мы кинулись не без некоторой доли отчаяния, как за последнюю соломинку цепляясь за надежду, что это поможет нашей любви выдержать грядущие испытания.

Глава 14

Оставшиеся дни отпуска прошли именно так, как я рисовал в мечтах целый год. Кроме уикэнда с моим отцом, в течение которого он радостно готовил на всех и безостановочно распространялся о монетах, мы с моей возлюбленной делили каждую свободную минуту. По возвращении в Чапел‑Хилл, когда у Саванны заканчивались занятия, мы проводили вместе остаток дня и вечер – ходили по магазинам на Франклин‑стрит, посетили Музей истории в Роли и даже провели пару часов в зоопарке Северной Каролины. На второй вечер я все‑таки пригласил ее в тот самый ресторан, который мне расхвалил продавец обуви. Саванна запретила мне подглядывать, пока одевалась, но ожидание было щедро вознаграждено: из ванной вышла эффектная красавица. За ужином я часто поглядывал на мою спутницу, гордый ее красотой и своим везением.
Мы больше не занимались любовью. На следующее утро я проснулся и увидел, что Саванна смотрит на меня, а по ее щекам катятся слезы. Не успел я спросить, что случилось, она прижала палец к моим губам, призывая к молчанию.
– Ночь была прекрасной, – сказала она. – Но я не хочу об этом говорить.
Саванна тесно прижалась ко мне, и я обнял ее и долго слушал чистое ровное дыхание. Я понял – что‑то изменилось, но в тот момент у меня не хватило смелости выяснить, что именно.
Рано утром в день отъезда Саванна отвезла меня в аэропорт. Мы сидели рядом, ожидая, когда объявят мой рейс. Большим пальцем она водила по моему запястью, рисуя круги, а когда объявили посадку, бросилась мне на грудь и заплакала. При виде выражения моего лица Саванна принужденно засмеялась, но в смехе звучала горечь.
– Да‑да, я обещала, – сказала она. – Но ничего не могу с собой поделать.
– Все будет хорошо, – говорил я. – Всего‑то шесть месяцев. Вот увидишь, ты еще будешь удивляться, как быстро пролетело время.
– Легко говорить, – всхлипнула она. – Но ты прав. На этот раз я буду сильнее. Со мной все будет в порядке.
Я с сомнением посмотрел на нее.
– Правда, со мной все будет в порядке, – пообещала она.
Я кивнул, и мы долго молча смотрели друг на друга.
– Не забудешь смотреть на полную луну? – наконец спросила она.
– Ни одной не пропущу, – поклялся я.
Мы поцеловались на прощание. Я крепко обнял Саванну, прошептал «люблю», затем заставил себя выпустить девушку из объятий, закинул сумку на плечо и затопал по трапу. Украдкой оглянувшись через плечо, я увидел, что Саванна уже ушла, затерявшись в толпе.
В самолете я откинулся на спинку кресла, молясь, чтобы слова Саванны оказались правдой. Хотя я знал, что она любила меня, я вдруг понял, что любви и заботы не всегда достаточно. То были кирпичики наших отношений, но строение неминуемо станет шатким без цемента проведенного вместе времени – долгих дней без угрозы неминуемой разлуки. Скрепя сердце я признал, что плохо знаю Саванну. Мне не приходило в голову, как она перенесла мой прошлогодний отъезд, и, как ни ломал голову, не мог ответить, как повлияет на Саванну нынешняя разлука. Наши отношения можно было сравнить с детским волчком: вместе у нас хватало силы заставить его вертеться, мы наслаждались красотой волшебного зрелища и почти детским ощущением чуда, однако стоило нам расстаться, и волчок замедлял вращение, начинал «нырять» и качаться. Мне предстояло придумать способ спасти наш волчок от неизбежного падения.

Я усвоил прошлогодний урок. В июле и августе я не только строчил Саванне письмо за письмом, но и часто звонил, внимательно вслушиваясь в ее голос и пытаясь распознать малейшие признаки депрессии или желание услышать слова любви или страстные признания. Сперва я очень нервничал перед каждым звонком, но к концу лета уже ждал их. На работе она делала успехи, в августе пару недель провела с родителями, а затем начался осенний семестр. С сентября мы начали обратный отсчет дней, оставшихся до окончания срока моего контракта – их было ровно сто. Считать оказалось легче в днях, чем в неделях или месяцах – словно срок, оставшийся до встречи, становился маленьким и нестрашным. Самое трудное позади, напоминали мы друг другу, и тайное беспокойство наконец‑то начало меня отпускать, по мере того как листков на календаре оставалось все меньше. Я все больше проникался уверенностью, что теперь никто и ничто на свете не помешает нам быть вместе.
А потом наступило одиннадцатое сентября.

Глава 15

В одном я уверен – воспоминания об этом дне будут преследовать меня до конца жизни. Я помню дым, поднимавшийся над башнями‑близнецами и зданием Пентагона, и угрюмые лица солдат, стоявших рядом со мной перед экраном телевизора и смотревших, как люди прыгают из окон, спасаясь от огня, и разбиваются насмерть. Я видел, как сложились внутрь здания Всемирного торгового центра, превратившись в бесформенную груду обломков, и над ними поднялись огромные облака пыли. В бессильной ярости я смотрел, как эвакуировали Белый дом.
Через несколько часов я узнал, что США собираются отвечать на нападение террористов и что первый шаг предстоит сделать вооруженным силам. Наш гарнизон был приведен в состояние боевой готовности, и еще никогда я так не гордился моими солдатами. Личные разногласия и политические пристрастия отошли на второй план. На короткое время все мы стали просто американцами.
Призывные пункты по всей стране были переполнены – шла массовая запись добровольцев. Среди нас, контрактников, желание служить было сильным, как никогда. Тони первым в моем отделении записался на второй срок, и за ним потянулись остальные. Даже я, ожидавший в декабре почетной отставки и считавший дни до встречи с Саванной, поддался всеобщему порыву и продлил военный контракт.
Проще всего было бы сказать, что на мое решение повлиял всеобщий ажиотаж, но это могло послужить максимум поводом. Допустим, меня увлекла памятная всем волна патриотизма, но не стоит забывать, что я был связан двойными узами – дружбы и ответственности. Я хорошо знал моих солдат, дорожил ими, и мысль покинуть ребят в такую минуту показалась мне трусливой и совершенно неприемлемой. Вместе мы через многое прошли, и я даже не задумывался о том, чтобы оставить службу в те мрачные дни 2001 года.
Я позвонил Саванне и сообщил ей новость. Вначале она меня поддержала. Как всех, случившееся повергло ее в шок, и она прониклась важностью возложенной на меня миссии, не дожидаясь объяснений с моей стороны. Она даже сказала, что гордится мной.
Но вскоре реальность вступила в свои права. Выбрав служение своей стране, я принес в жертву личную жизнь. Хотя расследование по террористическим атакам завершилось быстро, дальнейшие события 2001 года нас напрямую не коснулись. К огромному разочарованию моих солдат, наша пехотная дивизия не принимала участия в свержении правительства талибов в Афганистане. Зиму и весну мы провели за подготовкой к новой кампании – военному вторжению в Ирак.
Примерно в это время письма от Саванны стали приходить реже. Сперва я получал их раз в неделю, потом раз в десять дней, позже, словно дни стали длиннее, письма стали приходить два раза в месяц. Я утешался тем, что настроение и тон посланий оставались прежними, но со временем и это начало меняться. Исчезли длинные отрывки, где Саванна говорила о нашей любви и будущей совместной жизни, прежде наполнявшие меня радостным нетерпением. Исполнение мечты отодвинулось на два года. Писать о столь отдаленном будущем означало лишь бередить раны, слишком болезненные для нас обоих.
С мая я лелеял надежду увидеться с Саванной в июне, однако судьба распорядилась иначе. За несколько дней до отпуска меня вызвал командир. Когда я вошел, он приказал мне сесть и сообщил, что мой отец перенес тяжелый инфаркт. Не дожидаясь моего заявления, командир дал мне дополнительный отпуск с того же дня. Вместо Чапел‑Хилла и двух прекрасных недель с Саванной я поехал в Уилмингтон и провел отпуск у папиной кровати, дыша запахом антисептика, который у меня всегда вызывал мысли скорее о смерти, чем об исцелении. Когда я приехал, отец лежал в интенсивной терапии и оставался там чуть ли не до конца моей побывки. Его кожа приобрела сероватый оттенок, и дышал он часто и слабо.
В первую неделю папа часто терял сознание, а когда приходил в себя, на его изможденном лице проступали столь редкие для него эмоции (а их сочетание я вообще видел у него впервые в жизни): отчаянный страх, секундное смущение и благодарность, от которой разрывалось сердце, за то, что я рядом с ним. Я подолгу держал отцовскую руку в своей, чего никогда раньше не делал. Папа не мог говорить, поэтому наше общение было односторонним. Я почти не касался гарнизонной жизни – в основном разговор шел о монетах. Читал отцу «Бюллетень нумизмата»; покончив со свежим выпуском, сходил домой, отыскал старые экземпляры, бережно хранившиеся у отца в ящике стола, и прочитал их тоже. Заходил на сайты вроде «Редкие монеты Дэвида Холла» и «Легенды нумизматики» и зачитывал отцу, что предлагают и по каким ценам. Суммы меня поразили; я впервые подумал, что отцовская коллекция, даже с учетом падения цен на монеты (основной спрос в тот момент был на золото), стоила примерно в десять раз дороже дома, где он жил. Папа, неспособный овладеть искусством самой простой беседы, был богаче всех моих знакомых.
Но отца не интересовал денежный эквивалент коллекции. Он сразу отводил глаза, стоило упомянуть об этом, и я вспомнил слегка подзабытый факт: охота за монетами куда интереснее, чем сами монеты, а для папы каждый золотой кругляш служил вещественным напоминанием об истории со счастливым концом. Учитывая это, я напряг память, стараясь вспомнить, какие монеты мы нашли вместе. Папа вел исключительно подробные записи; перед сном я их просматривал, и мало‑помалу воспоминания оживали. На следующий день я напомнил папе о наших поездках в Роли и Шарлотту. Хотя врачи сомневались, что отец поправится, за две недели он улыбался больше, чем за всю жизнь, и в день моего отъезда отца отпустили домой, приставив к нему сиделку до окончательного выздоровления.
Время, проведенное у больничной койки, благотворно сказалось на нашей с отцом дружбе, но оказалось бесполезным для нас с Саванной. Не поймите меня неправильно – она приезжала как могла часто, всячески помогала и сочувствовала. Но я безвылазно сидел в больнице, и отпуск не помог залечить те трещинки, которые начали появляться в наших отношениях. Честно говоря, я и сам не знал, чего мне от нее нужно: когда Саванна была рядом, мне казалось – лучше бы я остался наедине с отцом; однако в отсутствие любимой мне ее не хватало. Каким‑то образом Саванна ухитрилась пройти по этому минному полю, не отреагировав ни на один из стрессов, которые я невольно на ней срывал. Она словно знала, о чем я думаю, и угадывала мои желания лучше, чем я сам.
Однако нам недоставало времени, проведенного вдвоем, общения наедине. Если сравнить наш роман с батарейкой, мое пребывание за океаном разряжало ее почти до нуля, и нам обоим требовалась подпитка. Однажды, сидя у кровати отца под равномерное попискивание кардиомонитора, я сообразил, что мы с Саванной провели вместе всего четыре из последних ста четырех недель. Меньше пяти процентов времени. Даже с частыми письмами и звонками я иногда застывал, глядя в пространство, не представляя, как мы выдержим еще два года.
Иногда нам удавалось погулять, дважды мы обедали вместе, но Саванна училась и работала и не могла остаться. Я пытался не винить ее за это, но сдерживаться удавалось не всегда, и всякий раз дело заканчивалось ожесточенными спорами. Я ненавидел эти упреки не меньше, чем она, но никто из нас не был в силах прекратить ссору. Хотя Саванна все отрицала и горячо возражала, когда я поднимал эту тему, основная причина наших ссор заключалась в том, что я не сдержал своего обещания вернуться домой. Это был первый и единственный раз, когда Саванна мне солгала.
Мы честно постарались забыть разногласия, и трогательная сцена прощания опять не обошлась без слез, правда, Саванна успокоилась быстрее, чем в прошлом году. Можно было утешаться мыслью – дескать, начинаем привыкать или оба повзрослели, но в глубине души я чувствовал – что‑то непоправимо изменилось. Меньше слез было пролито из‑за ослабевшей силы нашего чувства.
Осознание этого оказалось болезненным. Первой ночью следующего полнолуния я вышел на пустое поле для соккера и, как и обещал, вспомнил время, проведенное с Саванной в свой первый отпуск. Я думал и о втором отпуске, но – странно – мне не хотелось думать о следующем; видимо, уже тогда я предчувствовал грядущие события.
Лето заканчивалось. Отец поправлялся, хотя и медленно. В своих письмах он писал, что ежедневно три раза в день обходит квартал пешком, и каждая прогулка длится ровно двадцать минут, но даже это давалось ему с трудом. Единственным плюсом стало то, что у папы появилось вокруг чего строить жизнь теперь, на пенсии, – помимо монет, я имею в виду. Я стал не только чаще писать ему, но начал звонить по вторникам и пятницам ровно в час дня по тамошнему времени, просто чтобы убедиться, что папа жив и ему не хуже. Я вслушивался, пытаясь угадать любые признаки усталости в его голосе, и постоянно напоминал ему хорошо питаться, вдоволь спать и принимать лекарства. Говорил в основном я – для папы телефонные разговоры были еще труднее, чем живое общение, и мне всегда казалось, что больше всего ему хочется побыстрее повесить трубку. Со временем я начал подтрунивать над ним за это, не будучи, впрочем, уверен, что папа понимает шутку. Это меня смешило, и хотя отец не смеялся в ответ, его голос сразу веселел, правда, только на несколько секунд, а потом папа снова замолкал. Это было нормально. Я знал – отец очень ждет наших разговоров. Он всегда снимал трубку на первом звонке, и я представлял, как он поглядывает на часы в ожидании звонка.
Прошел август, сентябрь, начался октябрь. Саванна отучилась в Чапел‑Хилле и вернулась в родной городок, где начала искать работу. В газетах я прочел о заседании ООН, как европейские страны желают найти способ удержать нас от обострения военной ситуации в Ираке. В столицах наших союзных государств‑членов НАТО тоже росло напряжение. В газетах писали о гражданских демонстрациях и убедительных заявлениях о том, что США совершают огромную ошибку. Наши лидеры искали способы изменить свое решение, а мы в гарнизоне продолжали делать свое дело – тренировались и с мрачной решимостью готовились к неизбежному. В ноябре нас опять послали в Косово. Мы пробыли там недолго, но и этого хватило. Я к тому времени уже устал от Балкан, да и от миротворческой миссии. Каждый из наших знал, что война на Ближнем Востоке будет, хочет того Европа или нет.
В то время мы с Саванной довольно регулярно обменивались письмами и телефонными звонками. Обычно я звонил ей перед закатом – около полуночи по тамошнему времени, и если прежде всегда заставал ее дома, с недавних пор она иногда не брала трубку. Тщетно я убеждал себя, что она пошла куда‑нибудь с друзьями или в гости к родителям, – в голову невольно лезло черт‑те что. Положив трубку, я иногда ловил себя на мысли, что Саванна встретила другого мужчину и влюбилась в него. И я перезванивал по два‑три раза, тихо зверея с каждым неотвеченным звонком.
Когда Саванна наконец подходила к телефону, я ни разу не спрашивал, где она была. Любимая тоже не всегда снисходила до объяснений. Теперь знаю, что зря скромничал, но ведь я только об этом и думал, тщетно стараясь сосредоточиться на текущем разговоре. Часто я говорил напряженно, отрывисто, и в репликах Саванны тоже чувствовались скованность и напряжение. Наше общение стало напоминать обычный обмен информацией, а не радостное проявление взаимной привязанности. Повесив трубку, я проникался к себе отвращением – тоже мне, Отелло выискался – и казнился несколько дней, обещая, что не позволю этому повториться.
В другие дни Саванна казалась такой, как прежде, и я верил, что она продолжает любить меня. Моя любовь со временем стала лишь сильнее, и я часто тосковал по прежним простым временам. Я понимал, что происходит. Чувствуя растущее между нами отчуждение, я инстинктивно цеплялся за то, что нас когда‑то объединяло, но словно попал в заколдованный круг – мои отчаянные старания отдаляли нас еще сильнее.
У нас начались споры. Как и при нашей первой ссоре в доме Саванны во время моего второго отпуска, мне было трудно высказать, что я чувствую. Что бы ни говорила Саванна, я не мог избавиться от мысли, что она насмехается надо мной, даже не пытаясь смягчить мои муки. Я ненавидел эти звонки сильнее, чем собственную ревность, хоть и понимал, что эти явления взаимосвязаны.
Несмотря на проблемы, я ни минуты не сомневался, что мы все преодолеем. В декабре я начал звонить регулярно и взял ревность на короткий поводок. Я заставлял себя говорить по телефону приподнятым тоном в надежде, что Саванне захочется меня слышать. Я думал, дело поправляется, и внешне все вроде бы так и обстояло, но за четыре дня до Рождества я напомнил Саванне, что буду дома меньше чем через год, и вместо ожидаемой радости в трубке повисло молчание. Я слышал только ее дыхание.
– Ты меня слышала? – растерялся я.
– Да, – тихо ответила она. – Я это и раньше слышала. Возразить было нечего, но после той реплики я не мог нормально спать неделю.
Полнолуние пришлось как раз на новогодний праздник. Выйдя посмотреть на луну, я вспоминал первую неделю нашей любви, однако образы тех дней казались зыбкими, словно подточенными огромной печалью, поселившейся во мне. По дороге назад в казарму я видел десятки сослуживцев, оживленно болтавших друг с другом или подпиравших стенку, покуривая сигарету, словно у них не было никаких забот. Интересно, что они подумали, когда я проходил мимо. Догадались ли они, что я потерял в жизни все, что прежде ценил? И что мечтаю обрести способность изменять прошлое?
Наверняка не поручусь, а ребята не спрашивали. Между тем ситуация в мире быстро менялась. Долгожданный приказ был получен на следующее утро. Через несколько дней мое отделение перебросили в Турцию (вторжение в Ирак планировали с севера). Мы просиживали на собраниях, запоминали боевые задания, изучали топографию местности, повторяли планы боев. В редкие свободные минуты, отваживаясь выходить за пределы базы, мы попадали под град острых неприязненных взглядов местных жителей. Ходили слухи, что Турция собирается отказать нашим войскам в доступе на свою территорию, и как раз шли переговоры, чтобы убедить турок этого не делать. Мы давно научились просеивать слухи через мелкое сито, однако на этот раз сведения оказались точными, и вскоре нас перебросили в Кувейт, где пришлось начинать все сначала.
Самолет приземлился в середине дня под ярко‑синим безоблачным небом среди песчаных барханов. Нас тут же погрузили в автобус, везли несколько часов и высадили в самом большом палаточном городке, который мне доводилось видеть. Армия приложила все мыслимые усилия для создания максимально комфортных условий. Еда была хорошей, в военном магазине имелось все, что может понадобиться, но – было скучно. Почта запаздывала – я не получил ни одного письма, очереди к телефону выстраивались на милю. В промежутках между занятиями мои солдаты и я собирались в палатке и гадали, когда начнется вторжение, или – с моей подачи – на скорость натягивали костюмы противохимической защиты. Согласно плану наступления, мое отделение должно было оказывать поддержку частям различных дивизий во время молниеносного броска к Багдаду. В феврале, после миллиарда лет в пустыне, я и мои люди были в полной боевой готовности.
Многие солдаты находились в Кувейте с середины ноября, и языки мололи без устали. Никто точно не знал, чего ждать: говорили о биологическом и химическом оружии, о том, что Саддам усвоил преподанный ему урок «Бури в пустыне» и отдал национальной гвардии приказ занять оборону вокруг Багдада в надежде устроить кровавый «последний заслон». К семнадцатому марта я твердо знал, что войны не избежать. В свою последнюю ночь в Кувейте я написал письма тем, кого любил, на случай, если мне не повезет, и вечером следующего дня уже находился на территории Ирака, продвигаясь к Багдаду в составе военной колонны.
Вначале бои были единичными. Наша военная авиация доминировала в иракском воздушном пространстве, и мы без опаски поглядывали в небо, двигаясь в основном по заброшенным дорогам. Иракских регулярных частей нигде не было видно, но это лишь усиливало напряжение – я пытался предугадать, с чем столкнется мое отделение в этой кампании. Время от времени мы слышали сообщение о минометном обстреле с вражеской стороны и, чертыхаясь, залезали в наши защитные костюмы (всякий раз оказывалось, что тревога ложная). Нервы были натянуты до предела. Я не спал трое суток.
По мере продвижения в глубь иракской территории начались перестрелки, и именно тогда я постиг первый закон Военной операции по освобождению Ирака: военные и гражданские здесь выглядят практически одинаково. Спонтанно начиналась стрельба, мы отвечали, иногда даже не видя, в кого стреляем. Мы добрались до «суннитского треугольника». Война начинала разгораться: мы слышали о боях в Фаллудже, Рамади, Тикрите, в которых участвовали части других дивизий. На нашу долю выпало взятие Самавы – мое отделение действовало совместно с восемьдесят вторым авиационным полком. Именно тогда мы впервые узнали, что такое война.
Как и положено, путь пехоте расчищала авиация – бомбы, ракеты и минометные снаряды сыпались на город целые сутки, и когда мы перешли мост, ведущий в Самаву, я был поражен стоявшей там тишиной. В задачу моего отделения входило патрулирование окрестностей, и мы переходили от дома к дому в поисках притаившихся боевиков. Зорко глядя по сторонам, я автоматически отмечал: сгоревший грузовик, мертвый водитель лежит рядом, чей‑то дом, от которого уцелело только две стены, еще дымящиеся почерневшие остовы автомобилей. Беспорядочные выстрелы из винтовок заставляли держаться настороже. Несколько раз к нам кидались гражданские с поднятыми руками, и мы делали все возможное, чтобы спасти их раненых.
Мы уже собирались возвращаться, когда из дома дальше по улице по нам открыли плотный огонь. Мы едва успели прижаться к стене, но стрельба усиливалась, и я велел двоим прикрывать, а остальных перевел через узкую простреливаемую улочку в мертвую зону на противоположной стороне. Каким‑то чудом все мои люди остались живы. Оказавшись в безопасности, мы ответили на обстрел массированным автоматным огнем, выпустив по дому, где была засада, около тысячи пуль. Когда я счел, что основная опасность миновала, мы осторожно приблизились к зданию. Бросив в окно фанату, я велел своим оставаться снаружи, а сам осторожно заглянул внутрь через зиявший дверной проем – дверь выбило взрывом. Внутри висел густой дым, пахло серой, однако один иракский солдат остался жив и, когда мы вошли, открыл стрельбу из подпола. Тони был ранен в руку, остальные ответили бешеным огнем. Грохот стоял такой, что я не слышал собственных приказов, хотя орал изо всех сил, и лишь продолжал давить на спусковой крючок, водя стволом от пола через стены до потолка. Мелкие осколки штукатурки, кирпича, дерева летели градом. Когда мы наконец прекратили стрелять, я готов был поклясться, что ни один из врагов не выжил, но для верности бросил еще одну гранату в дыру, ведущую в подпол. Скорчившись, мы переждали взрыв снаружи.
Через двадцать самых напряженных минут в моей жизни на улице воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь звоном в ушах и звуками, которые издавали мои солдаты – кого‑то рвало, кто‑то чертыхался или обменивался впечатлениями о свежей стычке, перекраивая ее на свой манер. Я перевязал Тони руку, проверил, целы ли остальные, после чего мы пошли назад той же дорогой. Через час мы добрались до железнодорожной станции, охранявшейся нашими войсками, и тут нас вконец развезло. А вечером нам доставили почту – впервые за шесть недель.
Меня ожидали шесть писем от отца и только одно от Саванны. В тусклом свете я начал читать:

Дорогой Джон! 
Я пишу это письмо на кухонном столе, сражаясь с каждой буквой, потому что не знаю, как выговорить то, в чем должна признаться. Мне очень хочется поговорить с тобой лично, но это невозможно, поэтому сижу с мокрыми щеками и с трудом подбираю слова, надеясь, что ты простишь меня за то, что я сейчас напишу. 
У вас сейчас очень тяжелый период. Я пытаюсь не думать о войне, но теленовости и газеты пестрят военными репортажами и фотографиями, и меня не отпускает страх. Зная, что твоя часть находится в самой гуще событий, я смотрю новости и перелистываю прессу, пытаясь угадать, где ты и как ты. Каждую ночь я молюсь, чтобы ты вернулся домой целым и невредимым, и всегда буду молиться о тебе. Нас с тобой связывало прекрасное чувство, и я не хочу, чтобы ты об этом забывал. Еще я не хочу, чтобы ты хоть на миг усомнился в том, что твоя любовь была взаимной. Ты редкий и замечательный человек, Джон. Я страстно полюбила тебя, но больше того – встреча с тобой открыла мне, что такое настоящая любовь. Два с половиной года я смот – рела на красавицу луну в первый день полнолуния, вспоминая, как хорошо нам было вдвоем. Я помню, как заговорила с тобой в первый вечер знакомства и почувствовала, словно знаю тебя всю жизнь. Я помню ночь, когда мы занимались любовью. Я всегда буду радоваться, что у нас с тобой все это было. Для меня это значит, что наши души соединены навеки. 
Я помню все. Когда закрываю глаза, то вижу твое лицо. Когда иду, мне кажется, ты держишь меня за руку. Эти чувства никуда не делись, но если раньше они приносили радость, то теперь причиняют лишь боль. Я понимаю, почему ты остался в армии, и уважаю твое решение, но мы оба знаем, что после этого в наших отношениях многое изменилось. Хуже того, мы сами изменились. Может, слишком долго были в разлуке или мы и вправду из разного теста, не знаю. После каждой ссоры я корила себя за несдержанность. Каким‑то образом, продолжая любить друг друга, мы потеряли ту магическую связь, которая удерживала нас вместе. 
Извинения здесь бесполезны, но, пожалуйста, поверь – я не хотела влюбляться в другого. Если даже я не вполне понимаю, как это произошло, как ожидать понимания от тебя? Я и не жду, но во имя милых, светлых воспоминаний не хочу и не могу лгать тебе. Ложь умалит и унизит все, что между нами было, и я решила сказать правду, хотя и знаю – ты сочтешь, что тебя предали. 
Я пойму, если ты никогда не заговоришь со мной снова, пойму, если скажешь, что ненавидишь меня. Иногда я и сама себя ненавижу – за это письмо, например. Глядя в зеркало, я вижу женщину, которая не заслуживает любви. Клянусь, это правда. 
Может, ты не захочешь этого слышать, но знай – ты всегда будешь в моем сердце. Ты занимаешь там особое место, где пребудешь до конца моих дней, и никогда это место не будет отдано никому другому. Ты герой и джентльмен, ты добр и честен, и ты первый мужчина, которого я полюбила по‑настоящему, и так будет всегда, что бы ни готовило мне будущее. Любовь к тебе сделала мою жизнь лучше. 
Прости меня. Саванна. 

ЧАСТЬ III

Глава 16

Она влюбилась в другого.
Я понял это, еще не дочитав письма, и все вокруг словно застыло. Первым побуждением было грохнуть кулаком в стену, но я лишь судорожно смял письмо и отшвырнул его прочь. В тот момент я был взбешен как никогда. Меня не только предали; казалось, Саванна вдребезги разбила все самое дорогое для меня в этом мире. Я возненавидел ее и того безымянного, безликого мужчину, который похитил ее у меня. В моем воображении возникали картины, что я с ним сделаю, если когда‑нибудь встречу, и сцены были не из приятных.
В то же время мне ужасно хотелось с ней поговорить. Я решил немедленно лететь домой или по крайней мере позвонить Саванне. Порой я был не в силах поверить письму. Оставалось подождать всего девять месяцев – разве это срок после почти трех лет?
Но я никуда не поехал и не позвонил. Я не ответил на письмо и больше не получал вестей от Саванны. Я поднял смятый листок, расправил его и разгладил, положил обратно в конверт и с тех пор носил с собой, словно полученное в бою ранение. Я превратился в образцового солдата, ища убежища в единственном реальном для меня мире. Я вызывался на любое задание, которое считалось опасным, почти не разговаривал ни с кем в моем отделении и лишь некоторое время спустя научился подавлять непреодолимое желание чуть что нажимать на спусковой крючок во время патрулирования. Я никому не доверял в городах, и хотя там обошлось без несчастных случаев, как в армии любят называть гибель гражданских лиц, я солгал бы, сказав, что был терпелив и мягок с иракцами любого сорта. Я почти не спал, но восприятие лишь обострилось. По иронии судьбы, только смертельный риск заглушал мою любовную тоску и сознание, что нашим отношениям пришел конец.
Военная фортуна тоже девушка непостоянная. Меньше чем через месяц после получения мною письма Багдад пал. Краткий многообещающий успешный период вскоре начал сменяться неразберихой и беспорядками, по мере того как шли недели и месяцы. Войны, видите ли, мало отличаются друг от друга: в конце концов все сводится к борьбе конкурирующих интересов. Однако это открытие не сделало жизнь легче. После падения Багдада каждому из моих людей досталась роль полицейского и судьи. Будучи солдатами, мы не были к этому готовы.
Сейчас легко рассуждать задним умом, как нам следовало поступать, но в боевой обстановке и в реальном времени решения не всегда находятся сразу. Не раз к нам подходили гражданские и жаловались, что такой‑то украл ту или иную вещь или совершил то или иное преступление, и просили помощи. Это не входило в наши обязанности. Мы находились в Багдаде для поддержания хотя бы видимости порядка, что в основном означало убивать повстанцев, покушавшихся, кстати, не только на американских солдат, но и на своих же мирных жителей. У местных не хватало сил справиться с головорезами самостоятельно. Процесс установления порядка протекал медленно и тяжело даже в тех районах, где царило скорее спокойствие, чем хаос. Тем временем начались беспорядки в других городах, и нас перебросили туда восстанавливать спокойствие. Мы зачищали от повстанцев очередной населенный пункт, но у нас не хватало солдат, чтобы установить в городе контроль и поддерживать порядок, и вскоре после нашего ухода там снова объявлялись мятежники. Мои солдаты лишь хмыкали при виде столь непродолжительного эффекта наших усилий, хотя и держали недовольство при себе.
Не знаю, как описать стресс, скуку и неразбериху следующих девяти месяцев; в качестве характерной детали могу назвать вездесущий, неизбывный песок. Да, пустыня, куда деваться, и все же… Я жил у океана и провел массу времени на пляже, так что песок мне не в диковинку, но здесь все было иначе. Мельчайшие песчинки набивались в складки одежды, в автомат, в запертые ящики, в еду, в уши, в нос, между зубами; когда мне случалось сплюнуть, песок ощущался даже во рту. Людей забавляет подобное описание событий в Ираке из уст участника военной кампании, и никто не хочет слышать правды, которая заключается в том, что большую часть времени Ирак был хуже ада. Неужели кому‑то действительно хочется знать, как солдат моего отделения у меня на глазах застрелил маленького мальчишку, который неожиданно выбежал прямо под наши выстрелы? Или как наших парней разрывало на куски сработавшим СВУ – самодельным взрывным устройством на дорогах возле Багдада, и кровь ручейками бежала по асфальту, словно дождевая вода, вытекая из разметанных мертвых тел? Разумеется, люди лучше послушают о песке, старательно отгородившись от ужасов войны.
Теперь я служил с рвением и тщанием, снова продлил контракт и оставался в Ираке до февраля 2004 года, когда нас отозвали обратно в Германию. Сразу по возвращении я купил себе «харлей» и разъезжал на нем с видом старого служаки, который видал эти войны во всех видах, но ночные кошмары не прекращались, и почти каждое утро я просыпался в холодном поту. Днем я почти всегда был на взводе и срывался по самому пустячному поводу. Идя по улицам мирного германского городка, я подозрительно сверлил глазами мирно подпиравших стенку лоботрясов и высматривал снайперов в окнах зданий в деловом районе. Психолог – а к нему мы обратились все до единого – сказал, что это нормально и со временем пройдет, однако я начал сомневаться, хватит ли на это «потом» моей жизни.
После Ирака служба в Германии казалась почти бессмысленной. Я по‑прежнему тренировался по утрам и посещал занятия по новым видам оружия и навигации, но многое изменилось. После ранения Тони уволился со службы, был награжден «Пурпурным сердцем» и уехал в Бруклин сразу после падения Багдада. Еще четверо моих солдат получили почетную отставку в конце 2003 года, когда вышел срок их контракта; они считали – а я не возражал, – что выполнили долг перед страной и пришло время заняться личной жизнью. Я, напротив, снова продлил контракт, не будучи уверен, что это правильное решение, но решительно не зная, чем еще заниматься.
Глядя на новый набор, я чувствовал себя чужим. В моем отделении появилось много новобранцев – отличных, впрочем, ребят, но это было уже не то. Ушли друзья, с которыми я прошел тренировочный лагерь, Балканы и Ирак. С этими я уже так не сдружусь. Для большинства своих солдат я был теперь чужак. Оно и К лучшему, рассудил я и стал тренироваться один, всячески избегая личного общения. Солдаты моего отделения считали меня суровым старым сержантом, которому ничего не нужно, кроме как возвернуть подопечных мамашам живехонькими и здоровехонькими. Я повторял это своему отделению вовремя тренировок и ничуть не шутил: я действительно сделаю все, от меня зависящее, чтобы они уцелели. Но, как я сказал, прежней дружеской обстановки было уже не вернуть.
Лишившись старых друзей, я всю свою преданность перенес на отца. Весной 2004 года я провел с ним длительный отпуск, положенный мне как участнику военной кампании, а затем еще и летний. За четыре недели мы провели вместе больше времени, чем за предыдущие десять лет. Папа был на пенсии и мог делать, что душа пожелает. Я легко привык к его распорядку. Мы завтракали, ходили на обязательные три прогулки и вместе обедали. Между этими занятиями мы говорили о монетах и даже приобрели парочку редких экземпляров, когда я ездил в город. Интернет сильно облегчал задачу; правда, поиски стали менее захватывающими, но, по‑моему, папе было все равно. Я возобновил связи с дилерами, с которыми не общался более пятнадцати лет; они держались дружелюбно, говорили информативно и вспоминали меня с удовольствием. Нумизматический мир, как я понял, мал. Когда прибывал наш заказ (его всегда доставляли экспресс‑доставкой), мы с отцом по очереди осматривали приобретение, указывая друг другу на выявленные недостатки, и обычно соглашались с категорией, присвоенной Профессиональной службой классификации монет – компанией, которая оценивает качество монет по заказу. Через некоторое время я переключался на что‑то другое, но отец мог рассматривать одну монету часами, словно держал в руках величайшую тайну жизни.
Говорили мы мало, но, с другой стороны, нам это и не требовалось. У отца не было желания говорить об Ираке, у меня – тем более. Личной жизни ни у одного из нас не было – Ирак, знаете ли, не способствует, а у папы… Ну, это ж мой отец, я его даже не спрашивал.
Тем не менее я за него беспокоился. Во время прогулок его дыхание становилось тяжелым, появлялась одышка. Когда я попробовал заикнуться, что мы гуляем слишком долго, отец ответил, что двадцать минут ему доктор прописал, и мне ничего не оставалось, как смириться. После прогулок папа едва не падал с ног, и лишь через час пунцовый румянец на его щеках начинал бледнеть. Я говорил с лечащим врачом – новости оказались неутешительными. Мне сообщили, что сердце моего отца серьезно пострадало от инфаркта и настоящее чудо, что пациент вообще передвигается. Недостаток физической активности для него еще хуже, сказали врачи.
Может, повлиял разговор с эскулапом или просто отношения с отцом улучшились, но мы очень сблизились в мой третий отпуск. Вместо того чтобы давить на отца, вытягивая из него ответную реплику, я просто сидел с ним в его «берлоге», читая книжку или разгадывая кроссворд, пока он рассматривал монеты. В отсутствие надежд у меня появились мирные и честные отношения; отец тоже постепенно привыкал к долгожданной перемене. Иногда я ловил на себе его осторожный взгляд, и выражение папиного лица казалось мне совершенно новым. Мы проводили вместе много часов, большей частью молчали, и в этой тихой, непритязательной манере наконец стали друзьями. Я часто жалел, что отец выкинул ту нашу фотографию. Когда настало время возвращаться в Германию, я знал, что буду скучать по папе как никогда раньше.
Осень 2004 года тянулась медленно. Под стать ей оказались зима и весна 2005‑го. Жизнь текла без сколько‑нибудь заметных событий. Порой монотонность дней нарушалась слухами о моей возможной командировке в Ирак, но там я уже бывал и поездка меня как‑то не особенно тревожила. Останусь в Германии – хорошо, поеду в Ирак – тоже нормально. Как все, я следил за тем, что происходит на Ближнем Востоке, но стоило отложить газету или выключить телевизор, мысли разбредались сами собой.
Мне исполнилось двадцать восемь, и я не мог избавиться от ощущения, что, испытав больше, чем многие мои ровесники, по‑прежнему нахожусь в режиме ожидания. Я записался в армию, чтобы повзрослеть. Похоже, мне это удалось, однако иногда я в этом сомневался. У меня не было ни дома, ни машины и ни единой родной души на свете, кроме отца. Мои сверстники гордо носили в бумажниках фотографии жен и детишек, а у меня там хранился единственный выцветший снимок женщины, которую я любил и потерял. Я слышал, как мои солдаты строят планы на будущее, но у меня планов не было. Иногда мне становилось интересно, что подчиненные обо мне думают. Я никогда не рассказывал им о моем прошлом. Они ничего не знали ни о Саванне, ни о моем отце, ни о дружбе с Тони. Эти воспоминания принадлежали мне и только мне, ибо некоторые вещи лучше хранить в секрете.
В марте 2005 года у отца случился второй инфаркт, осложненный пневмонией; папу снова поместили в палату интенсивной терапии. Его вывели из пике и отпустили домой, но назначили лекарства, при которых нельзя садиться за руль. Социальный работник нашел человека, который привозил отцу продукты. В апреле папа снова попал в больницу; с тех пор ему пришлось отказаться еще и от ежедневных прогулок. В мае он принимал уже десяток таблеток в день и большую часть дня проводил в постели. Его почерк стал практически неразборчивым, и не только потому, что папа ослаб: у него теперь сильно дрожали руки. После долгих и настойчивых телефонных уговоров я убедил папину соседку – медсестру из местной больницы – регулярно наведываться к нам и с облегчением вздохнул, когда до июньского отпуска остались считанные дни.
Но состояние отца продолжало ухудшаться. Во время наших созвонов я явственно слышал странную усталость в его голосе. Второй раз в жизни я попросил о переводе домой, и на этот раз командир отнесся к моей просьбе более сочувственно: он даже выбил для меня командировку в Форт‑Брэгг для прохождения воздушно‑десантного обучения. Но когда я позвонил в больницу, мне сказали, что мое присутствие отцу не поможет и я должен подумать о том, чтобы поместить его в лечебницу‑пансионат, подчеркнув, что необходимую отцу помощь в домашних условиях не обеспечить. Лечащий врач уже некоторое время уговаривал своего пациента – к тому времени папа мог есть только жидкие супы – переехать в больницу, но отец наотрез отказывался, пока я не приеду в отпуск. По какой‑то причине папа во что бы то ни стало хотел встретить меня дома.
Ситуация казалась слишком трагичной и неожиданной. По пути из аэропорта я убеждал себя, что у врачей есть привычка пугать, чтобы пациенты уважали, однако доктор не преувеличивал: папа даже не смог подняться с дивана мне навстречу. У меня сжалось сердце – за год отец постарел на тридцать лет. Кожа у него приобрела нездоровый пепельный оттенок, и я был поражен его худобой. Горло перехватило, когда я поставил сумку у двери и сипло сказал:
– Здравствуй, пап.
Я боялся, что он не узнает меня, но через минуту услышал прерывистый шепот:
– Здравствуй, Джон.
Я подошел к дивану и присел на край.
– Ты как?
– Нормально, – сказал он, и мы долго молчали. Наконец я поднялся сходить посмотреть, что есть на кухне. Войдя, я остановился как вкопанный: повсюду были разбросаны пустые банки из‑под супа, плита залита какой‑то пригоревшей и уже окаменевшей бурдой, мусорное ведро переполнено, в мойке громоздились заплесневелые тарелки. Маленький кухонный стол завален горой нераспечатанной почты. В доме явно не убирали много недель. Первым побуждением было учинить грандиозный скандал соседке, обещавшей присматривать за отцом, но я это отложил.
Разыскав банку куриного супа с лапшой, я разогрел его на грязной плите, налил в тарелку и отнес отцу на подносе. Он слабо улыбнулся, и я увидел, как он благодарен за эту ничтожную услугу. Он съел все до капли. Я налил вторую тарелку, едва сдерживаясь при мысли о том, что отца, должно быть, давно не кормили. Когда он опустошил и ее, я помог папе снова лечь, и он почти сразу заснул.
Соседки дома не оказалось, и я весь день и вечер драил дом, начав с кухни и туалета. Когда я менял отцу постельное белье и увидел грязные простыни – он ходил под себя, – то несколько секунд постоял зажмурившись, едва сдерживаясь, чтобы не побежать и не свернуть соседке шею.
Наведя в доме относительную чистоту, я вернулся в гостиную и сел, охраняя папин сон. Под одеялом отец казался совсем маленьким, а когда я осторожно погладил его по волосам, несколько прядей остались на подушке. Я заплакал, понимая, что отец умирает. Я плакал впервые за несколько лет и впервые в жизни об отце и долгое время не мог унять слезы.
Я знал, что мой отец – хороший, добрый человек, и хотя жизнь у него оказалась сложная, он приложил все усилия, чтобы меня вырастить. Он никогда не поднимал на меня руку, и я мучился угрызениями совести за все годы, когда вел себя как дурак. Я вспоминал два своих последних отпуска, и на душе было больно при мысли, что эти простые и по‑своему счастливые времена миновали.
Позже я отнес отца в кровать, почти не ощутив его веса. Укрыв его одеялом, я устроил себе постель на полу рядом с кроватью, слушая его тяжелую одышку и сиплое дыхание. Посреди ночи папа проснулся от приступа кашля и долго не мог остановиться. Я уже хотел везти его в больницу, но тут кашель наконец прекратился.
Отец пришел в ужас, узнав, куда я хочу его отвезти.
– Останусь здесь, – молил он слабым голосом. – Не хочу ехать.
Раздираемый тревогой и жалостью, я все же решил не класть его в больницу. Для человека раз навсегда заведенного порядка больница была не только чужим, но опасным местом, привыкание к которому потребует больше сил, чем у отца осталось. В этот момент отец снова запачкал простыни.
На следующий день зашла соседка и с порога принялась извиняться. У нее заболела дочь, и она несколько дней не убирала в кухне, но до того ежедневно меняла отцу постель и следила, чтобы в кухне всегда был запас консервированного супа. Мы стояли на крыльце; при виде усталого лица пожилой женщины слова заготовленных упреков забылись сами собой. Я сказал, что очень благодарен ей за заботу и что она и так сделала больше, чем могла.
– Рада была помочь, – сказала она. – Ваш отец много лет был сама любезность. Никогда не жаловался на шум от моих детей, пока они росли, и всегда покупал у них все, что они продавали, когда им нужно было выручить денег для школьных экскурсий. Он поддерживал во дворе порядок, приглядывал за домом, если я просила. Всегда готов был прийти на помощь. Отличный сосед…
Я улыбнулся. Ободрившись, она продолжила:
– Только, знаете, он ведь не всегда меня впускает. Говорит, ему не нравится, где я кладу вещи. Или как убираю. Или что я передвинула стопку почты на его столе. Обычно я не обращала внимания на его ворчание, но иногда, когда ему становилось лучше, он ни в какую меня не впускал и даже угрожал полицией, если я пыталась войти. Я просто не знала…
Она замолчала, и я закончил за нее:
– Не знали, как поступить. Женщина стояла с виноватым видом.
– Ничего, – сказал я. – Без вас вообще не знаю, что бы он делал.
Она с облегчением кивнула и потупилась.
– Хорошо, что вы вернулись, потому что я хотела переговорить с вами о сложившейся ситуации. – Она смахнула с одежды невидимую ворсинку. – Я знаю отличное место, где о нем позаботятся. Персонал превосходный. Мест там практически не бывает, но тамошний директор – мой знакомый, к тому же он знает лечащего врача мистера Тайри. Понимаю, как тяжело это слышать, но для вашего папы это самое лучшее, и я считаю…
Она не договорила. Я видел, что эта женщина искренне желает отцу добра, и уже открыл рот для ответа, но не сказал ничего. Предлагаемый выход был вовсе не таким простым, каким казался. Дом был единственным местом, где отец освоился за жизнь, где ему было комфортно, где его раз навсегда заведенный порядок имел какой‑то смысл. Если даже перспектива недолгого пребывания в больнице приводила его в ужас, то необходимость обживаться на новом месте его попросту убьет. Однако вопрос заключался не в том, где он умрет, а скорее в том, как умрет – в одиночестве в пустом доме, на испачканной мочой и испражнениями постели, изголодавшийся и истощенный, или среди людей, которые будут кормить и мыть его, пусть даже в непривычной, незнакомой обстановке?
С дрожью в голосе, которую не удалось подавить, я спросил:
– Где находится лечебница?

Следующие две недели я провел, ухаживая за отцом. Я кормил его как можно лучше, читал ему «Бюллетень нумизмата», когда он бодрствовал, и спал на полу рядом с его кроватью. Каждый вечер он пачкал постель, пока я, к вящему папиному смущению, не купил памперсы для взрослых. Большую часть дня отец спал.
Пока он отдыхал на диване, я объехал несколько пансионатов, находившихся в пределах двух часов езды на машине. Заведение, о котором говорила соседка, оказалось чистым, персонал состоял из профессиональных медиков, а директор даже проявил личный интерес к случаю моего отца (было то благодаря протекции соседки или папиного лечащего врача, я так и не узнал).
О цене я не задумывался. Лечебница славилась своей дороговизной, но у отца была государственная пенсия, социальная и медицинская страховки, да еще индивидуальная страховка (не исключаю, что в свое время папа расписался на пунктирной линии страхового полиса, не вполне понимая, за что платит), и меня заверили, что «спасибо» им вполне достаточно. Директор пансионата, мужчина лет сорока с каштановой шевелюрой, своей обходительностью напомнивший мне Тима Уэддона, вник в ситуацию и не настаивал на немедленном решении. Вручив мне ворох информационных буклетов и разнообразных документов для заполнения, он попрощался и пожелал отцу здоровья.

Вечером в разговоре с отцом я поднял тему переезда в лечебницу. Выбора у меня не было: через несколько дней предстояло отбыть в Германию, и остаться я не мог, как ни хотел.
Папа молчал, пока я излагал суть дела. Я приводил тщательно обдуманные доводы, говорил, что тревожусь за него, и выражал надежду, что он поймет. Отец не задал ни одного вопроса, но в его широко раскрытых глазах застыл ужас, словно ему зачитали смертный приговор.
Я едва смог договорить. Ласково потрепав папу по ноге, я вышел в кухню налить себе стакан воды. Вернувшись в гостиную, я остановился как вкопанный – папа сидел на диване, спрятав лицо в ладонях, и его опущенные плечи вздрагивали. Впервые в жизни я видел, как отец плачет.

Утром я начал собирать папины вещи, вынимая их из комода и шкафов – одежного и встроенного. В отделении для носков лежали исключительно носки, на полке для рубашек – только рубашки. В секретере все было подписано, снабжено ярлычками и расставлено или разложено в строгом порядке. В отличие от подавляющего большинства обитателей Земли у отца не оказалось никаких секретов – ни тайных пороков, ни дневников, ни постыдных увлечений, ни коробки с памятными вещичками, ценными только для владельца. Я не нашел ничего, проливавшего свет на его внутреннюю жизнь, ничего, что помогло бы мне понять отца после того, как его не станет. Тогда я понял, что папа был именно тем, кем казался, и я восхищаюсь им за это.

Когда я закончил сборы, папа лежал на диване, но не спал. После нескольких дней регулярного питания к нему вернулись некоторые силы, а в глазах появился слабый блеск. Я заметил прислоненную к столу лопату. Сильно дрожащей рукой папа протянул мне клочок бумаги с каким‑то рисунком, напоминавшим наскоро нацарапанную карту, и подписью «Задний двор».
– Для чего это?
– Это твое, – сказал папа и указал на лопату.
Я взял лопату, пошел, согласно карте, к дубу, росшему на заднем дворе, отсчитал шаги и начал копать. Через минуту лопата наткнулась на что‑то металлическое. Это оказался ящик, под ним другой, еще один сбоку – всего шестнадцать тяжелых металлических ящичков. Усевшись на крыльцо, я вытер с лица пот и открыл первую из находок.
Я уже знал, что найду, и сощурился от яркого блеска золотых монет, засиявших под ослепительным южным солнцем. На дне коробки я нашел пятицентовик 1926 года с головой быка, который мы с отцом вместе искали и нашли, – единственную монету, которой я дорожил.

Накануне отъезда я сделал последние распоряжения по хозяйству: отключил домашние электроприборы, договорился о переадресации корреспонденции и поливке газона. Сняв в банке ячейку‑сейф, я положил туда выкопанные монеты. На это ушла большая часть дня. Потом мы разделили последнюю банку куриного супа с лапшой и разварные овощи, и я отвез отца в лечебницу. Там я распаковал его вещи, украсил комнату по папиному вкусу (насколько я его понимал) и выложил под стол выпуски «Бюллетеня нумизмата» за десять лет. Однако этого мне показалось недостаточно. Объяснив ситуацию директору лечебницы, я съездил домой и привез ворох всяких мелочей, жалея, что мало знаю своего отца, но постаравшись выбрать дорогие ему вещицы.
Несмотря на мои уговоры, папа по‑прежнему сидел, оцепенев от страха, и вид его широко распахнутых от ужаса глаз надрывал сердце. Я то и дело отгонял мысль, что убиваю отца. Я сидел рядом с ним на кровати, зная, что через несколько часов нужно ехать в аэропорт.
– Пап, все будет хорошо, – повторял я. – Здесь о тебе будут заботиться.
Его руки дрожали по‑прежнему.
– О'кей, – сказал он едва слышно. На мои глаза навернулись слезы.
– Пап, я хочу тебе кое‑то сказать. – Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. – Ты должен знать, что ты самый лучший папа на свете. Только прекрасный отец мог ужиться с таким засранцем, как я.
Папа не ответил. Мы сидели в тишине, и я чувствовал, как рвутся наружу давно копившиеся признания, слова, к которым я шел всю жизнь.
– Я говорю правду, пап. Ты уж прости меня, что я себя так дерьмово вел, уделял тебе мало внимания. Ты самый лучший человек из всех, кого я когда‑либо знал. Ты единственный никогда не сердился на меня, не судил мои поступки и каким‑то образом научил в жизни большему, чем любой сын может желать. Я никак не могу сейчас остаться. На душе у меня очень скверно, что я с тобой так поступаю, но я боюсь за тебя, пап, и не знаю, как быть иначе.
Словно со стороны я слышал свой голос, ставший вдруг хриплым и неровным, и ничего так не хотел, как почувствовать на плечах папину руку.
– О'кей, – наконец сказал он. Я невольно улыбнулся.
– Пап, я тебя люблю.
На это отец всегда знал, что ответить, ведь это было частью заведенного порядка.
– Я тебя тоже люблю, Джон.
Я крепко обнял отца, поднялся и подал ему свежий выпуск «Бюллетеня». Дойдя до двери, я обернулся.
Впервые после приезда в лечебницу папа немного успокоился. Он поднес листок поближе к глазам и начал читать, шевеля губами. Я долго‑долго смотрел на отца, стараясь до мельчайших черточек запомнить дорогой мне образ.
Это был последний раз, когда я видел отца живым.

Глава 17

Через семь недель отец умер, и мне дали срочный отпуск – съездить на похороны.
Я почти не помню перелет в Штаты. Все, на что меня хватало, – смотреть в окошко на бесформенную серую массу океана в тысяче футов подо мной и жалеть, что меня не было рядом с отцом в его последние минуты. Я не побрился, не принял душ и даже не переодевался с того момента, как мне сообщили печальную новость, словно вести себя как обычно, соблюдая условности, значило смириться с тем, что отца не стало.
В аэропорту и по дороге домой я чувствовал глухой гнев, глядя на городских обывателей, спешивших по своим делам. В отличие от них я был совершенно выбит из колеи.
Добравшись домой, я вспомнил, что все поотключал два месяца назад. Темный дом с черными провалами окон казался чужим на этой мирной, уютной улице. Совсем как мой отец, подумал я, или как я сам. При этой мысли мне стало чуть легче подойти к входной двери.
За дверной наличник была засунута визитка поверенного по имени Уильям Бенджамин, на обратной стороне он написал, что представляет моего отца. Телефон был отключен; я позвонил от соседей и удивился, когда этот Бенджамин с портфелем в руке заявился ко мне на следующее утро, едва рассвело.
Я провел его в темноватую гостиную. Уильям Бенджамин присел на диван. Его костюм стоил больше, чем я получал за два месяца. Представившись и выразив соболезнования в связи с постигшей меня утратой, он начал:
– Я здесь потому, что очень любил вашего отца. Мистер Тайри был одним из первых моих клиентов, поэтому все услуги бесплатны. Он пришел составить завещание сразу после вашего рождения, и каждый год в один и тот же день я получал по почте нотариально заверенный список с перечислением всех монет, приобретенных за двенадцать месяцев. Я рассказал ему о налоге на наследство, поэтому ваш папа предпочитал дарить вам монеты каждый год, начиная с самого детства.
Пораженный, я не мог вымолвить ни слова.
– Шесть недель назад он написал мне письмо с извещением, что монеты наконец перешли к вам, и выразил желание убедиться, что все будет в порядке. Я в последний раз обновил его завещание. Когда он сказал мне свой новый адрес, я рассудил, что его здоровье, должно быть, сильно пошатнулось, и позвонил в лечебницу. Ваш папа говорилмало, но разрешил пообщаться с директором пансионата. Тот обещал, что даст мне знать, если с вашим отцом что‑нибудь случится, чтобы я мог с вами встретиться. Поэтому я здесь. – Он покопался в портфеле. – Я понимаю, вы сейчас заняты организацией похорон, но ваш отец сказал, что вы скорее всего пробудете недолго и нужно успеть уладить дела. Это его собственные слова. А, вот оно. – Он вынул туго набитый конверт. – Здесь завещание, перечень монет коллекции с указанием состояния и даты покупки и все распоряжения насчет похорон – кстати, заранее оплаченных. Я обещал ему, что прослежу за официальным утверждением завещания, но это не проблема – наследство небольшое, и вы единственный ребенок. Если хотите, найду человека, который поможет вам вывезти все, что не захотите хранить, и сделаю распоряжения насчет продажи дома. Ваш папа боялся, что у вас может не хватить на это отпуска. – Он закрыл портфель. – Как я сказал, мне очень импонировал ваш отец. Обычно приходится убеждать людей в необходимости подобных действий, но только не его. Вот уж кто был методичен и аккуратен!
– Да, – кивнул я. – Это точно.

Как и сказал юрист, папа обо всем позаботился, выбрав по своему вкусу заупокойную службу, последний костюм и даже фоб. Зная своего папашу, я должен был этого ожидать, но такой поворот лишь укрепил мою веру в то, что я никогда толком не понимал своего отца.
На похороны, состоявшиеся в теплый и дождливый августовский день, пришли немногие: два бывших сотрудника, директор лечебницы, поверенный и соседка, помогавшая заботиться об отце. У меня буквально разрывалось сердце от сознания, что лишь эти люди на Земле знали истинную цену моему отцу. После заупокойной службы пастор шепнул, что я могу что‑нибудь сказать, если у меня есть такое желание. Но к тому моменту горло мне распирал огромный ком, натягивая кожу, как на барабане, и я, едва сдерживаясь, отрицательно покачал головой.
Вернувшись домой, я нерешительно присел на край отцовской кровати. Дождь прекратился, и серый солнечный луч наискось прошил оконное стекло. В доме пахло пылью, чуть ли не плесенью, но отцовская подушка до сих пор хранила папин запах. Рядом лежал конверт, который принес поверенный. Я вывалил содержимое конверта на кровать. Сверху оказалось завещание и другие документы, а внизу – фотография в рамке, которую отец убрал со стола много лет назад, единственный снимок, где мы запечатлены вдвоем.
Держа фотографию совсем близко, я долго смотрел на нее, пока изображение не начало расплываться от слез, застилавших глаза.

В тот же день приехала моя «давняя бывшая», Люси. Увидев ее на пороге, я не нашелся что сказать. Исчезла загорелая девушка времен моей хулиганской юности; ее место заняла женщина в дорогом темном брючном костюме и шелковой блузке.
– Прими мои соболезнования, Джон, – негромко сказала она, подходя. Мы обнялись и постояли, прижавшись друг к другу. Ощущение ее тела оказалось подобно освежающему бокалу воды в летний день. От нее едва уловимо пахло незнакомыми духами, вызвавшими у меня отчего‑то мысли о Париже, хотя я никогда там не был.
– Я прочла некролог, – сказала Люси, отстранившись. – Мне очень жаль, что я не успела на похороны.
– Ничего, – сказал я и показал на диван: – Посидишь немного?
Она присела рядом. На руке Люси не было обручального кольца. Заметив мой взгляд, она невольно попыталась прикрыть пальцы.
– Брак оказался неудачным, – призналась она. – Я развелась в прошлом году.
– Очень жаль.
– Мне тоже, – сказала она, взяв меня за руку. – Ты как, более‑менее?
– Да, – соврал я. – Нормально.
Мы поговорили о прежних временах. Люси скептически отнеслась к известию о том, что именно ее последний телефонный звонок побудил меня записаться в армию. Я повторил, что мне тогда остро не хватало армейской дисциплины. Люси рассказывала о своей работе – она оформляла торговое пространство в универмагах – и спрашивала, как было в Ираке. Я рассказал ей о песке. Люси посмеялась и больше не спрашивала. Через некоторое время плавная беседа почти иссякла, превратившись в тоненький ручеек – все‑таки мы оба сильно изменились. Была ли тому причиной наша давняя близость или женская проницательность Люси, но я почувствовал на себе пристальный взгляд и сразу отгадал следующий вопрос.
– Ты в кого‑то влюблен? – тихо спросила она.
Я зажал ладони между коленями и отвернулся к окну. Небо вновь потемнело: собирались тучи, обещавшие настоящий ливень.
– Да, – признался я.
– Как ее зовут?
– Саванна.
– Она здесь?
– Нет, – поколебавшись, ответил я.
– Хочешь поговорить об этом?
Нет, я не хотел об этом говорить. Мало ли кого не дождались из армии. Подобные истории – самое обычное дело; о них все спрашивают, но никто не хочет слушать.
Но я рассказал Люси мою историю с начала до конца, подробнее, чем должен был, и не раз она брала меня за руку и дружески сжимала ее. Я не сознавал, как тяжело было носить в себе все это, и когда закончил, Люси, наверное, поняла, что мне нужно побыть одному. Поцеловав меня в щеку на прощание, она ушла, а я несколько часов бродил из комнаты в комнату, думая об отце и Саванне, чувствуя себя чужаком в родных краях и постепенно проникаясь убеждением, что должен еще кое‑кого навестить до отъезда.

Глава 18

Ночь я провел на отцовской постели – в первый и последний раз в жизни. Гроза прошла, и вскоре снова стало невыносимо душно и жарко. Открытые настежь окна не спасали – я несколько часов ворочался и метался, пытаясь заснуть. Наутро, кое‑как сдернув себя с кровати, я потащился в кухню и снял с крючка отцовские ключи от машины. Бросив сумку на заднее сиденье, я прибавил туда несколько вещиц, которые хотел сохранить (фотографию и еще пару мелочей), и позвонил поверенному, напомнив ему об обещании найти людей для вывоза остального и заняться продажей дома. Ключи от входной двери я бросил в почтовый ящик.
В гараже я завел машину – мотор заработал лишь с третьей попытки, задом выехал на подъездную дорожку и вышел запереть двери гаража. Потом я немного постоял во дворе, глядя на дом и думая об отце. Я знал, что больше сюда не приеду.

Зайдя в лечебницу, я забрал папины вещи и уехал из Уилмингтона в направлении западной границы штата. Двигался я как на автопилоте. Прошло несколько лет с тех пор, как я здесь проезжал, и уже смутно помнил дорогу, но узнавание накатывало волнами. Я проезжал города моей юности. В Чапел‑Хилле мучительные воспоминания нахлынули с такой силой, что я не убирал ногу с педали газа, стараясь побыстрее оставить позади эту страницу моей жизни.
Я ехал через Берлинтон, Гринсборо и Уинстон‑Сейлем, остановившись раз, чтобы заправиться и купить воды. Я мчался вперед, прихлебывая воду из бутылки, не в силах заставить себя проглотить что‑нибудь съестное. Наша с отцом фотография лежала на сиденье рядом, и я все пытался вспомнить себя мальчуганом со снимка. Потом я свернул к северу и поехал по узкому извилистому шоссе, петлявшему среди гор с голубыми вершинами, тянувшихся с севера на юг, – нежная выпуклость на каменно жесткой земле.
Уже вечерело, когда я остановил машину у какого‑то обшарпанного придорожного мотеля. Несколько минут я, постанывая, потягивался, разминая затекшие руки, ноги, спину и шею, а потом зашел внутрь и снял номер. Поднявшись в комнату, я принял душ и побрился. Надев чистые джинсы и футболку, я подумал, что нужно поесть, но по‑прежнему не ощущал голода. Солнце клонилось к закату, и совсем не ощущалось привычной влажной духоты океанского побережья. Воздух был напоен ароматом хвойных деревьев, зеленым ковром покрывавших горные склоны. Здесь родилась Саванна, и отчего‑то я не сомневался, что она по‑прежнему в Ленуаре.
Можно было пойти в дом ее родителей и узнать, где она, но я решил этого не делать, не зная, как они меня встретят. Вместо этого я петлял по улицам, торопясь проехать людный торговый район с массой разнообразных закусочных, и сбросил скорость, лишь добравшись до менее оживленной части города. Эта часть Ленуара не изменилась: туристов и приезжих здесь встречали радушно, но не считали своими. Я остановился у невзрачной бильярдной, чем‑то напоминавшей забегаловки моей юности; в окнах светились неоновые вывески «Свежее пиво», а на парковке не было свободных мест.
Именно в таком заведении я мог найти ответы на свои вопросы.
Я вошел. Из музыкального автомата гремела песня Хэнка Уильямса, в воздухе плавали сизые полосы сигаретного дыма. Четыре стола для пула были составлены вместе. Все игроки были в бейсбольных кепках, а двое, судя по щекам, словно раздутым флюсом, жевали табак. По стенам были развешаны снасти для спортивной рыбалки и сувениры с «Наскар». Здесь были фотографии, снятые в Талладиге и Мартинсвилле, Северном Уилксборо и Рокинхэме, и хотя мое мнение об автоспорте не изменилось, в этой странно знакомой обстановке у меня возникло чувство легкости. Вуглубара, под фотографией улыбающегося покойного Дейла Эрнхардта стояла банка с пожертвованиями в помощь, как гласила надпись, местному жителю, больному раком. Я бросил в прорезь пару долларов.
Усевшись на один из стульев у стойки, я завел разговор с барменом, моим ровесником, чей акцент живо напомнил мне о Саванне. Через двадцать минут непринужденного трепа я вынул фотографию Саванны из бумажника, назвался другом ее семьи, упомянув имена ее родителей и обронив пару замечаний, позволяющих поверить, что я бывал здесь прежде.
Бармен насторожился, и неспроста – в маленьком городке все друг за друга горой. Но он два года отслужил в морской пехоте, и это помогло делу. Через некоторое время он кивнул:
– Да, я ее знаю. Она живет на Олд‑Милл‑роуд, рядом с родителями.
Было ровно восемь часов вечера. Небо посерело: на город опускались вечерние сумерки. Через десять минут я оставил на стойке большие чаевые и направился к выходу.

В голове была странная пустота, когда я поехал к ранчо, кое‑как сообразив, где оно находится, – смутно помнилось с прошлого раза. Дорога шла в гору, и я понемногу узнавал окрестности: через несколько минут будет дом родителей Саванны. Проехав его, я перегнулся через руль, высматривая просвет в заборе, и вскоре правильно свернул на длинную, усыпанную гравием дорожку. Поворачивая, я заметил самодельный указатель с надписью от руки: «Надежда и лошади».
Шорох шин по гравию отчего‑то казался успокаивающим. Я остановился под высокой ивой, рядом с маленьким потрепанным пикапом, и посмотрел на дом. Квадратный, с высокой крышей, облупившейся белой краской и воткнутой в небо печной трубой, дом казался призраком прежних времен: постройке было лет сто. Над обшарпанной входной дверью светилась единственная лампочка, рядом с американским флагом был подвешен маленький цветок в горшке, и нежный ветерок шевелил складки флага и побеги растения. Сбоку от дома находился маленький кораль с видавшим виды амбаром, а за ними расстилался изумрудно‑зеленый выгон с чистым белым забором, ровной линией тянувшимся к мощным дубам вдалеке. Рядом с амбаром стоял сарай, в тени которого можно было разглядеть очертания старого садового инвентаря. Я вновь спросил себя, что я здесь делаю.
Было еще не поздно уехать, но я не мог заставить себя развернуть машину. Небо горело алым и желтым: солнце садилось за горизонт, оставляя горы в угрюмой черноте.
Я вышел из машины и направился к дому по мягкой траве. От росы туфли сразу промокли. До меня снова донесся запах хвойных деревьев с гор. Кричали цикады, плел кружево песен соловей. Вечерние звуки и запахи придали мне сил, и я поднялся на крыльцо, соображая, что сказать Саванне, если она сама откроет дверь. Или что сказать ее новоявленному мужу. Пока я стоял столбом, не зная, на что решиться, ко мне, помахивая хвостом, подбежал ретривер.
Я вытянул руку. Мокрый язык прошелся по моей ладони раз‑другой, после чего пес развернулся, сбежал по ступенькам и направился куда‑то за дом, по‑прежнему дружелюбно помахивая хвостом. Подчиняясь тому же зову, что привел меня в Ленуар, я сошел с крыльца и последовал за моим четвероногим проводником. Припав к самой земле, почти распластавшись, пес прополз под нижней перекладиной забора и потрусил к амбару.
Как только ретривер вбежал в распахнутую дверь, из амбара показалась Саванна с большими прямоугольными брикетами сена под мышками. Лошади с выгона поскакали к ней легким галопом, когда хозяйка начала бросать сено в кормушки. Я продолжал идти к ней. Отряхиваясь, Саванна повернулась снова идти в амбар и случайно глянула в мою сторону. Она машинально сделала шаг, другой и словно вросла в землю.
Несколько долгих секунд ни один из нас не двигался. Когда наши взгляды встретились, я подумал – все‑таки нельзя сваливаться людям на голову. Предупреждать надо. Я хотел что‑нибудь сказать, но в голове было пусто. Я стоял столбом и смотрел на Саванну.
Воспоминания нахлынули волной, все сразу, и я отметил, как мало она изменилась со времени нашей последней встречи. Как и я, Саванна была одета в джинсы и футболку, испачканные землей, и поношенные ковбойские сапоги. В этом небрежном рабочем костюме она была еще милее. Волосы у нее стали длиннее, но щелочка между передними зубами, сводившая меня с ума, осталась прежней.
– Саванна, – начал я наконец.
Пока я не заговорил, Саванна стояла, словно зачарованная, но при звуках моего голоса на ее лице расплылась широкая улыбка чистейшего удовольствия.
– Джон! – крикнула она.
– Очень рад снова тебя увидеть.
Она помотала головой, словно не веря глазам, и снова уставилась на меня. Убедившись, что я не мираж, она кинулась к воротам и выскочила из кораля. Через секунду я оказался в ее объятиях. Переполняемая радостью, Саванна прижалась ко мне теплым упругим телом, и на мгновение все снова стало прежним, словно между нами ничего не изменилось. Я хотел бы обнимать ее целую вечность, но едва она отодвинулась, иллюзия исчезла, и мы снова стали чужими. На лице Саванны явственно читался вопрос, который я задавал себе всю дорогу.
– Что ты здесь делаешь? Я отвел глаза.
– Не знаю. Мне нужно было приехать.
Саванна не стала уточнять. В ней явно боролись любопытство и нежелание выяснять наверняка. Я отступил на шаг. В темноте угадывались чуть лоснившиеся неясные силуэты лошадиных спин и крупов. Я чувствовал, как анестезия радости проходит и возвращается боль последних дней.
– Мой отец умер, – прошептал я. Слова, казалось, брались из ниоткуда. – Я приехал прямо с похорон.
Саванна осталась безмолвной, но выражение ее лица смягчилось невольным сочувствием, которое так притягивало меня когда‑то.
– О, Джон… Мне так жаль, – пробормотала она. Саванна снова приблизилась ко мне, и на этот раз в ее объятиях не было поспешности. Когда она отстранилась, ее лицо оказалось наполовину в тени. – Как это случилось? – спросила она, не отнимая руки, которой я завладел.
В ее голосе слышалась искренняя печаль. Я помолчал, не в силах вместить последние два года в одно предложение.
– Это долгая история, – наконец сказал я. При свете, падавшем из распахнутой двери амбара, можно было разглядеть, как на лице Саванны едва уловимо сменялись воспоминания, которые она хотела бы похоронить навсегда. На ее левой руке блеснуло обручальное кольцо. Меня словно холодной водой окатило, и я мигом вернулся в настоящее.
Саванна заметила выражение моего лица.
– Да, – сказала она. – Я замужем.
– Извини, – сокрушенно сказал я. – Мне не нужно было приходить.
К моему удивлению, она легонько махнула рукой – мол, ничего особенного.
– Все нормально, – сказала она, склонив голову. – Как ты меня нашел?
– Городок‑то маленький, – пожал я плечами. – Спросил кое‑кого…
– И тебе так просто сказали?
– Я умею быть настойчивым.
Это прозвучало неуместно; мы оба не знали, о чем говорить. С одной стороны, мне очень хотелось стоятьч здесь и беседовать обо всем, что случилось в нашей жизни с тех пор, как мы расстались. С другой стороны, я ожидал, что из дома вот‑вот появится ее муж и либо пожмет мне руку, либо вызовет на дуэль. В наступившей тишине послышалось тоненькое ржание. Через плечо Саванны я видел четырех лошадей, опустивших головы в кормушку, полускрытых темнотой и наполовину освещенных светом ламп амбара. Три другие лошади, включая Мидаса, смотрели на Саванну, гадая, почему хозяйка о них забыла. Саванна кивком показала на них через плечо:
– Им тоже нужно дать сена. Сейчас время кормежки, им уже не терпится.
Я кивнул. Сделав несколько шагов, Саванна остановилась в воротах и обернулась:
– Хочешь мне помочь?
Я нерешительно посмотрел на дом. Она проследила за моим взглядом.
– Не волнуйся, – сказала она. – Его нет. А мне твоя помощь будет очень кстати.
Ее голос звучал как‑то слишком ровно. Я не знал, как понимать такой ответ, но кивнул:
– С удовольствием.
Подождав, пока я пройду, Саванна закрыла за мной ворота и указала на кучку навоза:
– Смотри, куда ступаешь, а то туфли испачкаешь.
– Постараюсь, – вздохнул я.
В амбаре она принялась подхватывать охапки сена и складывать все это добро мне на руки.
– На, брось в другие кормушки, а я возьму овса.
Я сделал, как она сказала, и лошади тут же подошли жевать сено. Подоспела Саванна с двумя ведрами.
– Ты им лучше дай место, а то сшибут ненароком.
Я отступил. Саванна повесила ведра на изгородь, и первая группа лошадей потрусила к ним. Саванна наблюдала за ними с нескрываемой гордостью.
– И часто их кормят?
– Дважды вдень. Кормежка – ладно, ты не представляешь, какие они неуклюжие! Телефон ветеринара у нас на скоростном наборе.
Я улыбнулся:
– Сколько же с ними хлопот!
– У‑у‑у… Лошадь – это как якорь. Без помощника никуда не выберешься, даже на выходные.
– Родители помогают?
– Иногда, если мне очень нужно. Но папа стареет, к тому же есть большая разница – заботиться об одной лошади или о семерых.
– Поверю тебе на слово.
В теплых объятиях ночи, под цокот цикад я упивался покоем этого уединенного жилища, пытаясь как‑то упорядочить лихорадочный галоп собственных мыслей.
– Именно в таком месте я тебя и представлял, – сказал я наконец.
– Я тоже, – отозвалась Саванна. – Но жить здесь гораздо труднее, чем я себе представляла. Постоянно нужно что‑то ремонтировать. Ты представить не можешь, сколько дыр в крыше амбара, а прошлой зимой повалилась изгородь, мы ее всю весну восстанавливали.
Я отметил это «мы», предположив, что речь идет о муже Саванны, но мне не хотелось пока о нем говорить. Как, видимо, и ей.
– Здесь очень красиво, хотя работы невпроворот. По ночам я люблю сидеть на крыльце и просто слушать мир. Машин тут почти нет, и атмосфера такая… мирная. Это помогает привести в порядок мысли, особенно после долгого дня.
Она говорила, тщательно подбирая слова. За этим угадывалось желание не вступать на опасную почву и держаться безвредных тем.
– Да уж.
– Им нужно почистить копыта, – объявила Саванна. – Хочешь помочь?
– Я не умею, – признался я.
– Проще простого, – отмахнулась Саванна, – я тебе покажу. – Она вновь пропала за дверью амбара и вернулась, держа в руках что‑то вроде загнутых гвоздей. Один гвоздь она протянула мне. Лошади были заняты едой. Саванна двинулась к ближайшей из них.
– Все, что требуется, – взять ее за ногу повыше копыта и потянуть вверх, а потом перехватить вот так, – говорила она, одновременно показывая. Лошадь, увлеченная сеном, послушно подняла ногу. Саванна зажала копыто между коленями. – Теперь просто вычищаешь землю, набившуюся вокруг подковы. Вот и все.
Я подошел к следующей лошади и попытался повторить все действия, но ничего не получилось: коняга попался крупный и упрямый. Я снова потянул его за… щиколотку, что ли, и перехватил в нужном месте, затем снова потянул и перехватил. Лошадь продолжала жевать, игнорируя мои усилия.
– Он не хочет поднимать ногу.
Саванна дочистила первое копыто и нагнулась рядом с моей лошадью. Раз – подхватила, два – потянула, и через секунду копыто оказалось зажатым между ее коленей.
– Хочет, хочет. Просто он видит, что ты неопытный и не умеешь с ним обращаться. Нужно действовать уверенно. – Она отпустила ногу упрямца, и я занял ее место. Попытка оторвать копыто от земли снова не удалась.
– Смотри, как я делаю, – терпеливо сказала она.
– Я смотрел, – возразил я.
Саванна повторила несколько ловких движений, и лошадь подняла ногу. Через секунду я сделал в точности как она – конь на меня чихать хотел. Не скажу, что умею читать мысли лошадей, но у меня возникло странное чувство, будто лошадь надо мной потихоньку насмехается. Рассердившись, я безжалостно тянул и перехватывал, и наконец, словно по волшебству, лошадь легко подняла ногу. Несмотря на ничтожность достижения, я ощутил прилив гордости. В первый раз после моего приезда Саванна рассмеялась.
– Хорошая работа. Теперь вычисти грязь вокруг подковы и переходи к следующему копыту.
К тому времени как я закончил обихаживать конягу, Саванна управилась с остальными шестью лошадьми. Потом она открыла ворота, и они потрусили на невидимый в темноте выгон. Саванна подошла к сараю с двумя лопатами в руках.
– А сейчас время прибрать, – сказала она, вручив мне лопату.
– Что прибрать?
– А навоз, – отозвалась она. – Иначе здесь будет сильно вонять.
– И это надо делать каждый день? – поинтересовался я, беря лопату.
– Не жизнь, а сказка, да? – пошутила она и снова ушла, вскоре вернувшись с ручной тележкой.
Когда мы начали собирать навоз, над верхушками деревьев показался серебристый лунный серп. Мы работали молча; тишину нарушали лишь монотонный шорох и редкое звяканье лопат. Покончив с навозом, я отставил лопату, любуясь Саванной. В лунном свете, среди теней скотного двора она казалась призрачно‑красивой, словно привидение. Саванна молчала, и я видел, что она тоже рассматривает меня.
– Что с тобой? – спросил я наконец.
– Зачем ты приехал, Джон?
– Ты меня уже спрашивала.
– Да, – согласилась она. – Но ты толком не ответил. Я изучающе смотрел на нее. Нет, не ответил. Не смог бы удовлетворительно объяснить это самому себе. Переступив с ноги на ногу, я признался:
– Не знал, куда еще ехать.
К моему удивлению, она кивнула: – Угу.
В ее голосе мне почудилось одобрение. Приободрившись, я продолжал:
– Я серьезно. В каком‑то смысле ты – мой лучший друг.
Выражение ее лица смягчилось.
– О'кей, – сказала она, и я тут же невольно вспомнил отца. Саванна, по‑моему, спохватилась, но слово не воробей. Я притворился, что внимательно разглядываю окрестности.
– Так это и есть ранчо, о котором ты мечтала? – поинтересовался я. – Надежда и лошади для детей с аутизмом?
Польщенная, что я помню, Саванна пригладила волосы, заправив за ухо выбившуюся прядку.
– Да.
– И все получилось именно так, как ты хотела? Она засмеялась и вскинула руки вверх.
– Частично. Только не подумай, что ранчо окупается. Мы оба работаем в городе, и каждый день я убеждаюсь, что слишком мало освоила в колледже.
– Вот как?
Саванна покачала головой:
– Порой до детей, которых приводят сюда или в медицинский центр, трудно достучаться. – Она помолчала, подыскивая правильные слова, и снова покачала головой: – Наверное, я ожидала, что они все будут такими, как Алан. Помнишь, я тебе о нем рассказывала?
Я кивнул.
– Оказалось, Алан – это особый случай. Он вырос на ранчо и в свое время привык к лошадям гораздо легче, чем большинство детей.
Я насмешливо посмотрел на нее:
– Но ты вроде говорила, что Алан сначала очень боялся?
– Да, но все же ему это было не в диковинку. Не могу передать, сколько у нас тут перебывало детей, которые так и не адаптировались. Они ведь не просто на выходной приезжают. Некоторые посещали нас больше года. Работая в центре оценки развития, мы проводили много времени с детьми‑аутистами и, открывая ранчо, настаивали, чтобы сюда приводили всех пациентов, независимо от тяжести состояния. Это казалось нам особенно важным. Но некоторые дети… Я просто не могу понять, как до них достучаться! Иногда мне кажется, что мы не движемся вперед, а намертво забуксовали.
Я не говорю, что это бесполезная затея, – продолжала она. – Некоторым детям посещение ранчо очень помогло. Они приезжали сюда несколько выходных подряд, и… словно бутон распускался в прекрасный цветок. Глядя на это чудо, когда детский разум открывается новым идеям и возможностям и больные малыши едут верхом с широкой улыбкой на лице, убеждаешься – результат стоит любых усилий. Сразу хочется, чтобы такое происходило с каждым ребенком, который сюда приходит. Раньше мне казалось, что дело в настойчивости и регулярности и можно помочь всем, но это не так. Некоторых детей так и не удается подвести к лошади, не говоря уже о том, чтобы прокатить верхом.
– Ты же понимаешь, это не твоя вина. Я тоже был не в восторге от верховой езды, помнишь?
Саванна хихикнула, как маленькая девочка.
– Еще бы не помнить. Первый раз в седле ты выглядел более испуганным, чем большинство детей с аутизмом.
– Вовсе нет, – возразил я. – Да и Пеппер твой был слишком горячий.
– Ха! – возмутилась Саванна. – А почему, по‑твоему, я тебе его подвела? Он самый послушный конь, какого только можно себе вообразить! Да он шага неосторожного под седлом не ступит!
– Нет, он горячился, – уперся я.
– Вот что значит новичок, – поддела она. – Но пусть ты даже не прав, я тронута, что ты до сих пор все помнишь.
Игривая живость Саванны разбудила во мне самые волнующие воспоминания.
– Конечно, помню, – сказал я. – То были самые счастливые дни моей жизни. Я их никогда не забуду. – За спиной Саванны я видел, как ретривер бродит по пастбищу. – Может, поэтому я до сих пор не женился.
Уверенность в ее взгляде пропала.
– Я тоже помню те дни, – сказала она.
– Вот как?
– Конечно. Не хочешь – не верь, но это правда. Сказанное повисло в воздухе незримой тяжестью.
– Ты счастлива, Саванна? – помолчав, спросил я. Она криво улыбнулась:
– В основном – да. А ты?
– Не знаю, – ответил я. Саванна снова засмеялась:
– Твой любимый ответ! У тебя просто рефлекс какой‑то выработался. И давно. Почему ты не спросишь напрямик, о чем приехал спросить?
– И о чем же, по‑твоему, я приехал спросить?
– Люблю я мужа или нет. Разве не так? – спросила она, отворачиваясь.
На секунду я онемел, но не мог не признать, что женский инстинкт пострашнее детектора лжи. Именно за этим я и приехал.
– Да, – ответила она, снова прочитав мои мысли. – Я люблю его.
Искренность, в которой трудно было усомниться, больно задела меня, но не успел я обидеться, как Саванна спросила:
– Ты сегодня ужинал?
Я все еще переваривал услышанное и машинально ответил:
– Нет. Вообще‑то я не завтракал и не обедал. Саванна покачала головой.
– У меня оставалось тушеное мясо. У тебя хватит времени поужинать?
Я снова подумал о ее муже, но согласился:
– Спасибо, с удовольствием.
Мы направились к дому и остановились перед крыльцом, где были выставлены в ряд несколько пар видавших виды ковбойских сапог, перепачканных землей. Саванна взяла меня за руку – очень естественно и легко – и держалась за нее, чтобы не потерять равновесия, пока стягивала свои сапоги. Возможно, именно ее прикосновение придало мне смелости долго смотреть на нее. Я любовался ее загадочностью и зрелой женственностью, которые всегда придавали Саванне особенную привлекательность, но от меня не укрылись затаенная печаль и некоторая замкнутость. Мне, с моим раненым сердцем, такой Саванна казалась еще прекраснее.

Глава 19

Маленькая кухня оказалась именно такой, какие бывают в старых домах, переживших десяток ремонтов за последние сто лет: вытертый линолеум, который уже закручивается у стен, простые белые шкафы без каких‑либо украшений, с толстыми от множества слоев краски дверцами, и раковина из нержавеющей стали, укрепленная под окном с ветхой деревянной рамой, которую давно пора заменить. Картину довершали кухонный стол с потрескавшейся столешницей и дровяная печь, ровесница дома, занимавшая полкухни. Впрочем, на фоне старины глаз кое‑где отмечал вкрапления прогресса: рядом с раковиной красовались большой холодильник и посудомоечная машина, на которой по диагонали стояла микроволновка и начатая бутылка красного вина. Словом, здешняя обстановка чем‑то напоминала папину кухню.
Открыв кухонный шкафчик, Саванна достала бокал.
– Хочешь вина?
Я покачал головой:
– Не люблю вино.
К моему удивлению, она не убрала бокал на место, а потянулась за начатой бутылкой и налила вина себе. Поставив бокал на стол, она присела.
Я тоже сел. Саванна отпила вина.
– Ты изменилась, – не удержался я.
– Многое изменилось с тех пор, как мы в последний раз виделись, – пожала она плечами и поставила бокал на стол. Когда Саванна заговорила снова, ее голос звучал тише. – Никогда не думала, что стану одной из тех, кто по вечерам глушит красненькое, уставившись в пустоту поверх стакана, однако вот тебе факт – стала.
Она принялась вращать бокал на столе. Я не знал, что и думать.
– Знаешь, забавная штука, – начала она. – Мне не все равно, что пить. Когда я выпила свой первый бокал, то не знала, хорошее вино или плохое. Теперь я стала разборчивой покупательницей.
Я уже не узнавал женщину, сидевшую передо мной.
– Не пойми меня превратно, – продолжала она. – Я помню, чему меня учили родители, и редко пью больше одного бокала перед сном. Но раз сам Иисус претворил воду в вино, я рассудила, что в этом нет большого греха.
Я улыбнулся этому силлогизму, сознавая, как несправедливо сравнивать нынешнюю Саванну с прежней. Можно подумать, над кем‑нибудь время не властно.
– Я ни о чем не спрашиваю.
– Но тебе же интересно!
Некоторое время тишину нарушало лишь негромкое гудение холодильника.
– Мне очень жаль твоего папу, – сказала Саванна, ведя пальцем по трещине на столешнице. – Правда, жаль. Не могу тебе передать, сколько раз я вспоминала о нем в последние годы.
– Спасибо, – сказал я.
Саванна снова принялась вертеть бокал, пристально глядя на поднявшийся внутри маленький рубиновый водоворот.
– Хочешь поговорить о нем? – спросила она.
Вот уж в чем я не был уверен, однако сейчас, на этой старой кухне, слова находились удивительно легко. Я рассказал о первом и втором папиных инфарктах, о том, как проводил с ним отпуска, о нашей растущей дружбе и совместных прогулках, которые в конце концов пришлось прекратить. Я говорил о последних днях, проведенных с отцом, и о мучительных сборах в лечебницу. Когда я описывал похороны и нашу фотографию, найденную в конверте вместе с завещанием, Саванна взяла меня за руку.
– Хорошо, что снимок сохранился, но вообще я не удивлена.
– А я удивился, – признался я.
Саванна рассмеялась, и от ее смеха мне стало легче.
– Жаль, я не знала. А то бы приехала на похороны.
– Церемония получилась не особенно пышной…
– Этого и не нужно. Он был твоим отцом, вот что важно. Поколебавшись, она отпустила мою руку и отпила новый глоток вина.
– Ну что, готов ужинать?
– Не знаю, – машинально ответил я и покраснел, вспомнив ее замечание.
Саванна склонилась ко мне с широкой улыбкой:
– Может, я разогрею мясо и посмотрим, что из этого выйдет?
– А оно съедобное? – не удержался я. – Помнится, за время нашего знакомства ты ни словом не обмолвилась, что умеешь готовить.
– Старинный фамильный рецепт, – притворно возмутилась Саванна. – Ну ладно, ладно, это мама готовила. Вчера принесла.
– Правду не скроешь, – важно произнес я.
– Да, забавные законы у этой правды, – согласилась Саванна. – Всегда‑то она открывается.
Она встала, распахнула холодильник и нагнулась, высматривая что‑то на полках. Мне не давал покоя вопрос, куда подевался ее муж, раз обручальное кольцо по‑прежнему на пальце. Наконец Саванна вытянула из белых недр пластиковый контейнер, щедро положила мяса в стеклянную миску и поставила в микроволновку.
– К мясу тебе чего? Может, хлеба с маслом?
– Спасибо, было бы здорово, – отозвался я.
Через минуту еда уже стояла передо мной, и поднимавшийся аромат разбудил во мне зверский голод. К моему удивлению, Саванна вновь села на свое место и взялась за бокал.
– Ты разве не будешь есть?
– Я не голодна, – был ответ. – Я вообще в последнее время мало ем.
Она отпила глоток, как раз когда я проглотил первый кусок тушеного мяса, поэтому я не поинтересовался, по какой, собственно, причине такие строгости.
– Ты права, – признал я вместо этого. – Очень вкусно.
Она улыбнулась:
– Мама хорошо готовит. По логике вещей, мне полагалось это перенять, но я всегда была слишком занята. В юности – сплошная учеба, теперь – один сплошной ремонт. – Она указала на гостиную: – Дом‑то старый. Может, так и не скажешь, но за два года мы проделали прорву работы.
– Дом очень красивый.
– Ты хвалишь из вежливости, но все равно спасибо, – отозвалась Саванна. – Ты просто не видел, что тут было, когда мы переехали. Настоящий хлев! В первую очередь требовалась новая крыша, но никто даже не вспомнил о ней, когда затевали ремонт. Крыша – синоним дома, и у нас как‑то в голове не укладывалось, что ее периодически надо перекрывать. Почти все, что пришлось делать, стало для нас полной неожиданностью. Тепловые пушки, стеклопакеты, замена деревянных балок, источенных термитами, – словом, работали с утра до вечера. – На лице Саванны появилось мечтательное выражение. – Почти все делали своими руками. Конечно, здесь нужны новые шкафы и пол, но когда мы въехали, в гостиной и спальне во время дождя лужи стояли! Что оставалось делать? Пришлось выбирать. Первым делом сорвали старую кровельную дранку. Солнце жарит вовсю, температура под сорок, а я стою на крыше с лопатой и отдираю дранку. Все руки были в мозолях. Но, понимаешь, все это казалось правильным: два человека в начале своего пути вместе подновляют общее гнездо. В этом было такое… единение, что ли. Также и с полом в гостиной. На то, чтобы засыпать его песком и выровнять, ушло недели две. Мы его покрасили, покрыли лаком и наконец прошлись по новому полу с чувством, что заложили фундамент нашей будущей жизни.
– Ты рассказываешь о ремонте как о чем‑то романтическом.
– Иногда тяжелый труд увлекает, как музыка. – Саванна заправила за ухо прядку волос. – Но в последнее время романтика пошла на убыль – теперь дом просто стареет.
Я фыркнул, закашлялся, чтобы скрыть смех, и, как у отца на кухне, потянулся за водой, которой рядом не оказалось.
Саванна оттолкнула стул и встала.
– Я налью тебе воды, – сказала она, наполнила стакан из‑под крана и поставила передо мной. Я пил, чувствуя на себе ее взгляд.
– Что? – не выдержал я.
– Просто не могу поверить, как ты изменился.
– Да, ты. Стал как‑то старше…
– Ну так время же идет!
– Нет, что‑то изменилось в глазах. У тебя стал другой взгляд. Словно ты насмотрелся такого, что человеку лучше не видеть. Ты смотришь как‑то… устало.
Я промолчал, но, заметив выражение моего лица, Саванна смутилась:
– Не надо мне было это говорить. Я ведь не знаю, через что тебе довелось пройти.
Я продолжал есть, обдумывая ответ.
– Вообще‑то я уехал из Ирака в начале две тысячи четвертого года, – сказал я. – С тех пор служу в Германии. В Ираке находится лишь небольшой контингент нашей армии с частой ротацией состава. Наверное, я поеду туда снова, только не знаю когда. Надеюсь, к тому времени там немного нормализуется.
– Разве срок твоего контракта еще не вышел?
– Я его снова продлил, – ответил я. – Раз уж исчезла причина бросать службу…
Саванна кивнула. – И на сколько теперь?
– До две тысячи седьмого.
– А потом?
– Не знаю, может, останусь еще на несколько лет. Или поступлю в колледж. Кто знает, может, и я получу диплом специалиста по коррекционному образованию. Я слышал о потрясающих успехах в этой сфере.
Саванна улыбнулась странно печальной улыбкой, и мы помолчали.
– Ты давно замужем? – спросил я. Она неловко двинулась на сиденье. – В ноябре будет два года.
– Вы поженились здесь?
– Можно подумать, у меня был выбор, – фыркнула она. – Мама рьяно взялась за организацию образцового свадебного торжества – я же у них одна. Мне самой вполне хватило бы скромной церемонии. Сотни гостей за глаза достаточно.
– Ничего себе, скромная церемония!
– По сравнению с тем, что мы отгрохали? В церкви не хватило мест для всех приглашенных, и отец притворно охал, что выплачивать стоимость доченькиной свадьбы ему придется несколько лет. Шутил, конечно. Половина гостей были друзья моих родителей. Издержки венчания в родном городке – приглашать приходится всех, включая почтальона и парикмахершу.
– Но ты вообще рада вернуться домой?
– Здесь обстановка успокаивает, родители рядом, а мне это нужно, особенно сейчас.
Она не стала развивать тему, и мне оставалось лишь теряться в догадках. Я поднялся и отнес тарелку в раковину, но не успел открыть воду, как Саванна приказала:
– Оставь ее там. Я еще не разбирала посудомойку. Займусь этим позже. Да, ты наелся? А то мама еще пироги оставила.
– Можно стакан молока? – попросил я. Саванна начала вставать, и я поспешно добавил: – Я сам налью, скажи только, где стаканы.
– В буфете около раковины.
Взяв стакан, я подошел к холодильнику. Молоко нашлось на верхней полке; внутри все оказалось забито пластиковыми контейнерами с едой. Я налил себе молока и вернулся за стол.
– Саванна, что происходит? Она повернула голову:
– Ты о чем?
– О твоем муже, – ответил я.
– А что с моим мужем?
– Когда ты нас познакомишь?
Не ответив, Саванна поднялась, прихватив свой бокал, и вылила вино в раковину. Затем достала с полок кофейную чашку и банку с чаем.
– А ты его знаешь, – сказала она, обернувшись. Я отметил, что она выпрямилась и расправила плечи. – Это Тим.

Я слушал, как звенит ложка о стенки чашечки – Саванна вновь сидела напротив меня.
– Что тебе рассказать? – пробормотала она, уставившись в чашку.
– Все, – сказал я, откинувшись на спинку стула. – Или ничего. Я еще не уверен.
Она фыркнула:
– Да, пожалуй, в этом есть смысл. Я сложил ладони.
– Давно это у вас началось?
– Не знаю, – призналась она. – Я понимаю, ситуация неприглядная, но все было не так, как ты, наверное, думаешь. Никто из нас никого специально не соблазнял и ничего такого не замышлял. – Она положила ложку на стол. – Можно сказать, все началось в январе две тысячи второго года.
Через несколько месяцев после того, как я продлил контракт, сообразил я. За полгода до первого отцовского инфаркта. Как раз тогда я заметил первые изменения в ее письмах.
– Ты знаешь, что мы с Тимом давно дружили. Он был аспирантом, но когда я была на последнем курсе, некоторые предметы мы изучали водном здании. После лекций заходили в кафе выпить кофе или вместе занимались. Это нисколько не походило на свидания, мы даже за руки не держались, клянусь. Тим знал, что я люблю тебя, но он был рядом, понимаешь? Он слушал, когда я говорила, как сильно скучаю по тебе и как тяжела разлука. Мне действительно было очень плохо – я‑то рассчитывала, что к тому времени ты уже будешь дома.
Она подняла глаза, и в них было… Что? Сожаление? Не знаю, не могу сказать.
– В общем, мы проводили много времени вместе, и Тим умел меня утешить, когда я совсем вешала нос. Он не уставал напоминать, что ты приедешь в отпуск, не успею я глазом моргнуть, и не могу тебе передать, как сильно я мечтала тебя увидеть. Тут заболел твой папа. Конечно, ты исполнил свой сыновний долг – в жизни не простила бы тебе, если б ты бросил больного отца, но нам‑то с тобой нужно было другое! Да, это звучит эгоистично, и я презираю себя за такие мысли, но ведь словно сама судьба обернулась против нас! – Саванна взяла ложку и снова начала помешивать чай, собираясь с мыслями. – Той осенью, когда я закончила учебу и вернулась в родной город работать в городском центре оценки развития, родители Тима попали в аварию. По дороге из Эшвилла их машина потеряла управление и вылетела на встречную полосу. В них врезался грузовик. Его водитель не пострадал, а родители Тима мгновенно погибли от удара. Тиму пришлось бросить учебу – он уже учился на доктора философии – и вернуться сюда заботиться об Алане. – После паузы Саванна продолжила: – Я не знаю, как Тим это выдержал. С огромным трудом он смирился с потерей обожаемых родителей, но Алан был безутешен. Он все время кричал, рвал на себе волосы. Единственным, кто мог его сдерживать, был Тим, но это отнимало у него все силы. Именно тогда я начала регулярно к ним заходить – просто помочь.
Когда я нахмурился, она добавила:
– Это был дом родителей Тима, где они с братом выросли.
Как только она это сказала, я вспомнил – ну конечно, Саванна же рассказывала, что в детстве Тим жил на соседнем ранчо.
– Так мы и жили, утешая друг друга. Я пыталась помочь ему, он старался помочь мне, мы оба старались помочь Алану. И понемногу каким‑то образом влюбились друг в друга. – Она впервые посмотрела мне в глаза. – Я знаю, ты сердишься на меня, или на Тима, или на нас обоих, но ты не знаешь, какая тогда сложилась обстановка. Столько событий, просто эмоциональный шквал… Я чувствовала себя виноватой, Тим тоже, но через некоторое время мы стали ощущать себя парой. Тим начал работать в том же центре оценки развития, что и я, и мы вместе решили открыть ранчо и работать по программе помощи детям, страдающим аутизмом. Родители Тима всегда хотели видеть его врачом. С этих пор мы почти не расставались. Ремонт и обустройство ранчо давали возможность отвлечься от своих проблем и заодно помочь Алану. Он обожает лошадей, а здесь была масса работы, и он постепенно привык, что родителей нет рядом. Мы стали опорой друг для друга… В том же году Тим сделал мне предложение.
Когда она замолчала, я отвернулся, переваривая услышанное. Некоторое время мы сидели молча, думая каждый о своем.
– В общем, вот так, – подвела итог Саванна. – Не знаю, что тебе еще рассказать.
Я тоже не был уверен, что хочу слушать дальше.
– Алан живет здесь, с вами? – спросил я.
– У него комната наверху. Почти такая же, как в доме родителей. Но с ним хлопот немного. Покормит и почистит лошадей, а потом сидит в своей комнате. Обожает видеоигры, может играть часами. В последнее время его не остановить – играл бы день и ночь, если бы я позволяла.
– Он и сейчас здесь? Саванна покачала головой.
– Нет, – сказала она. – Сейчас он с Тимом. – Где?
Прежде чем она ответила, в дверь настойчиво заскреблись, и Саванна встала открыть. В кухню вбежал ретривер, свесив язык и по‑прежнему широко размахивая хвостом. Подбежав ко мне, пес обнюхал мою руку.
– Я ему нравлюсь, – похвастался я. Саванна сказала от дверей:
– Ей все нравятся. Ее зовут Молли. Сторожевая собака из нее никакая, но прелесть и добрятина. Только смотри, чтобы не обслюнявила.
Я посмотрел на джинсы.
– Уже.
Саванна показала большим пальцем через плечо:
– Слушай, я только что сообразила, мне кое‑что нужно убрать. Ночью скорее всего будет дождь. Это не займет много времени.
Она не ответила на вопрос о Тиме и явно не собиралась этого делать.
– Нужна помощь?
– Нет, но можешь составить компанию. Смотри, какая прекрасная ночь!
Я вышел за ней. Меня обогнала резвая Молли, совершенно забыв, что только что просилась в дом. С дерева проухала сова, и Молли стрелой помчалась в темноту и исчезла. Саванна снова натянула сапоги.
Мы пошли к амбару. Я обдумывал услышанное, в очередной раз задаваясь вопросом, для чего было сюда ехать. Я не знал, радоваться ли, что ее мужем оказался Тим Уэддон – они всегда очень подходили друг другу, или огорчаться по той же причине. Узнать правду оказалось нерадостно, отчего‑то легче было ее не знать. На меня внезапно навалилась огромная усталость.
Однако между нами оставалась какая‑то недоговоренность. Я видел, что Саванна не до конца откровенна: это выдавала затаенная печаль в голосе. В обступившей нас темноте я остро чувствовал, как близко друг к другу мы идем, и гадал, думает ли об этом Саванна. Если у нее и были такие мысли, то виду она не подала.
Бродившие в темноте лошади казались большими бесформенными тенями. Саванна сняла с изгороди поводья и отнесла в амбар, развесив на колках. Я собрал лопаты и отнес к другим инструментам. На обратном пути она проверила, надежно ли заперты ворота.
Бросив взгляд на часы, я увидел, что уже почти десять, по местным меркам, довольно поздно.
– Пожалуй, мне пора, – сказал я. – Город маленький, еще пойдут слухи…
– Да, ты прав. – Откуда ни возьмись прибежала Молли и села рядом с хозяйкой, Когда собака прижалась к ноге Саванны, та отступила в сторону. – Где ты остановился?
– В мотеле у шоссе.
Она на секунду поморщилась.
– Я знаю это место.
– Да, смахивает на дешевый бар, – признал я. Она улыбнулась:
– Не могу сказать, что я удивлена. Ты всегда умел находить уникальные заведения.
– Как «Лачуга креветки»?
– Именно.
Я с силой сунул руки в карманы, не зная, увижу ли Саванну снова. Если это наша последняя встреча, то она получилась до абсурда обыденной. Мне не хотелось прощаться, но я не знал, что еще сказать.
По дороге проехала машина, на секунду осветив дом и двор светом фар.
– Ну что ж, ладно, – растерянно начал я. – Хорошо посидели.
– Джон, я очень рада, что ты приехал.
Я снова кивнул. Саванна смотрела в сторону, и я понял, что мне пора.
– До свидания, – сказал я.
– Пока.
Я повернулся и зашагал к машине, не в силах поверить, что все кончено. Трудно сказать, чего я ожидал, но от такого финала меня захлестнули чувства, которые я подавлял с тех пор, как прочитал ее последнее письмо.
Я открывал калитку, когда Саванна окликнула меня:
– Джон! – Да?
Она сошла с крыльца и направилась ко мне.
– Завтра ты еще будешь в Ленуаре?
Когда она подошла ближе, ее лицо оказалось наполовину в тени, и я точно понял, что по‑прежнему люблю ее – несмотря на письмо, несмотря на мужа, несмотря на то, что нам никогда не быть вместе.
– А что? – спросил я.‑
– Да вот, хотела спросить, не заглянешь ли завтра часиков в десять утра. Тим наверняка будет рад с тобой встретиться.
Не дослушав, я покачал головой:
– Не очень удачно придумано.
– Ты можешь сделать это для меня?
Значит, Саванна хочет, чтобы я убедился – Тим ничуть не изменился, и просит о встрече с ним отчасти потому, что ждет моего прощения. И все же…
Она взяла меня за руку:
– Пожалуйста. Это для меня очень важно. Несмотря на тепло ее руки, мне не хотелось завтра приезжать. Я не хотел видеть, как Саванна с Тимом уютно сидят за семейным столом, делая вид, что все в мире правильно и хорошо. Однако непривычные жалобные нотки в ее просьбе сделали отказ невозможным.
– О'кей, – согласился я. – В десять часов.
– Спасибо.
На этом Саванна повернулась и ушла. Я постоял, глядя, как она поднимается на крыльцо, и сел в машину. Повернув ключ зажигания, я отъехал от ивы задним ходом. На крыльце Саванна обернулась и помахала на прощание. Я помахал в ответ и поехал к дороге, наблюдая в зеркало заднего вида, как ее фигурка становится все меньше и меньше. Глядя на нее, я вдруг почувствовал тугой комок в горле – не оттого, что Саванна вышла за Тима или что завтра мне предстоит любоваться чужой семейной идиллией. Стоя на крыльце, Саванна плакала, закрыв лицо руками.

Глава 20

На следующее утро, когда я приехал, Саванна уже ждала на крыльце. Я ожидал, что в дверях вот‑вот появится Тим, но его нигде не было видно.
– Спасибо, что приехал, – сказала Саванна, тронув меня за руку.
– Ага, – сказал я, неохотно пожав плечами.
В ее глазах мелькнула искорка понимания. Она спросила:
– Хорошо выспался?
– Не очень.
Услышав это, Саванна улыбнулась чуть насмешливо.
– Готов ехать?
– Всегда готов.
– Ладно, тогда давай мне ключи. Или ты сам поведешь?
– Мы что, уезжаем? – не понял я. – Ты же хотела, чтобы я встретился с Тимом?
– Все верно, – был ответ. – Только Тим не здесь.
– А где он?
Саванна как будто не расслышала моего вопроса.
– Ну что, сам поведешь?
– Да, пожалуй, – отозвался я, не скрывая замешательства, но чувствуя, что Саванна все объяснит, когда соберется с силами. Я открыл ей дверцу, потом обошел машину и уселся за руль. Саванна гладила панель приборов, словно желая убедиться, что это не мираж.
– Я помню эту машину, – с ностальгическими нотками в голосе сказала она. – Это твоего папы, да? Ну ничего себе! И до сих пор на ходу?
– А он мало ездил, – сказал я. – Только на работу и в магазин.
– Все равно.
Саванна пристегнулась. Мне вдруг остро захотелось узнать, одна ли она провела ночь.
– Куда ехать? – спросил я.
– До шоссе и налево, – отозвалась Саванна. – К городу.
По дороге мы оба молчали. Саванна, скрестив руки на груди, не отрываясь смотрела в окно. Наверное, я должен был чувствовать себя уязвленным, но что‑то в выражении ее лица подсказывало, что не я виной ее отрешенности, и я оставил Саванну наедине с ее мыслями.
Когда мы подъезжали к городу, она вдруг потрясла головой, словно очнувшись и почувствовав, как тихо в машине.
– Извини, компания из меня сейчас никудышная.
– Ничего, – ответил я, стараясь не выказать растущее любопытство.
Саванна показала вперед:
– Сейчас до угла и направо.
– Куда мы едем? – не выдержал я.
Некоторое время она не отвечала, отвернувшись и вновь уставившись в окно.
– В больницу, – услышал я наконец.

Я шел за ней по бесконечным коридорам, и наконец мы остановились перед регистратурой. Сидевший за столом пожилой волонтер протянул нам доску с зажимом, Саванна взяла ручку и не глядя вписала свое имя.
– Ты как, держишься, Саванна?
– Стараюсь, – буркнула она.
– Все будет хорошо, вот увидишь. За него весь город молится.
– Спасибо, – сказала Саванна, отдала список и взглянула на меня: – Он на третьем этаже. Лифт дальше по коридору.
Я пошел за ней, чувствуя, как внутри все холодеет. Из лифта как раз кто‑то выходил, так что ждать не пришлось. Когда закрылись металлические двери, ощущение было, что мы очутились в склепе.
На третьем этаже Саванна уверенно пошла по коридору. Я нехотя плелся сзади. Остановившись перед приоткрытой и чем‑то подпертой дверью, Саванна повернулась ко мне.
– Пожалуй, я войду первая, – сказала она. – Подождешь здесь?
– Конечно.
Она благодарно посмотрела на меня, отвернулась, глубоко вздохнула и вошла в палату.
– Привет, милый, – зазвенел ее ясный, мажорный голос. – Как ты сегодня, получше?
Дальше пару минут ничего не было слышно. Я стоял в коридоре, рассматривая очень хорошо знакомую по посещениям отцовской больницы стерильную, безликую обстановку. Пахло каким‑то антисептиком. В одну из палат санитарка вкатила тележку с едой. Дальше по коридору был медицинский пост, где негромко переговаривались несколько медсестер. Из‑за двери палаты напротив было слышно, как кого‑то рвет.
– О'кей, – сказала Саванна, высунув голову в коридор. Под напускной бодростью угадывалась печаль, замеченная мною еще вчера. – Заходи, Джон, Тим тебя ждет.
Я вошел, приготовившись к худшему. Тим сидел на кровати, обложенный подушками; к сгибу локтя тянулся катетер капельницы. Изможденный и до прозрачности бледный, Тим похудел даже сильнее, чем мой отец, и, глядя на него, я понял, что он умирает. Прежней осталась лишь доброта, светившаяся в светлых глазах. У дальней стены сидел молодой человек лет двадцати, ритмично качавший головой из стороны в сторону. Я сразу понял, что это Алан. В палате было очень много цветов: добрый десяток букетов с открытками теснились на всех возможных горизонтальных поверхностях. Саванна присела на кровать рядом с мужем и взяла его за руку.
– Привет, Тим, – сказал я.
Сил у него уже не осталось, и все же на лице появилась тень прежней улыбки.
– Привет, Джон, рад тебя снова видеть.
– Я тоже. Как поживаешь?
Брякнув это, я осекся и похолодел, но Тим, видимо, привык к оговоркам посетителей и даже не вздрогнул.
– Нормально, – сказал он. – Мне уже лучше.
Алан продолжал ритмично мотать головой. Я непроизвольно посматривал на него, чувствуя себя непрошеным гостем и смущаясь своей ролью свидетеля интимных тайн, которых предпочел бы избежать.
– Это мой брат, Алан, – сказал Тим.
– Привет, Алан, – поздоровался я.
Алан не отреагировал. Я услышал, как Тим шепчет брату:
– Алан, ты что? Все в порядке. Это не врач, это друг. Иди поздоровайся.
Прошло несколько долгих секунд, но наконец Алан поднялся со стула, неловко прошел по комнате и, стараясь не встречаться со мной взглядом, протянул руку.
– Привет, я Алан, – сказал он странно монотонным голосом.
– Рад познакомиться, – сказал я, пожимая его вялую руку. Алан ответил на пожатие, затем опустил руку и вернулся на свое место.
– Вон стул, если хочешь присесть, – сказал Тим.
Я прошелся по палате и присел. Предупреждая мои расспросы, Тим сказал:
– Меланома. Это если тебе интересно.
– Но ты же поправишься, правда?
Алан замотал головой быстрее и начал хлопать себя ладонями по ляжкам. Саванна отвернулась. Я понял, что сморозил глупость.
– Для этого и существуют доктора, – отозвался Тим. – Я в хороших руках.
Это было сказано для Алана и подействовало: Алан начал успокаиваться.
Тим закрыл глаза и некоторое время посидел, собираясь с силами.
– Хорошо, что ты вернулся домой целым и невредимым – одним куском, так сказать, – пошутил он. – Я молился за тебя все время, пока ты был в Ираке.
– Спасибо.
– Чем занимаешься? По‑прежнему в армии?
Тим слабым кивком показал на мою короткую стрижку. Я провел рукой по волосам.
– Да. Наверное, стану бессрочником.
– Хорошо, – отозвался Тим. – Армии нужны такие люди.
Я промолчал. Вся сцена казалась нереальной, как бывает, когда видишь себя во сне. Тим повернулся к Саванне:
– Милая, не могла бы ты пройтись с Аланом и купить ему колы? Он ничего не пил с раннего утра. И, если сможешь, уговори его что‑нибудь съесть.
– Конечно, – отозвалась Саванна, поцеловала мужа в лоб и поднялась. Обернувшись к Алану, она сказала: – Пойдем, Алан. Пойдем, попьем чего‑нибудь.
На меня Алан производил впечатление тугодума, которому требуется некоторое время, чтобы понять сказанное. Наконец он поднялся и подошел к Саванне. Она нежно обняла его за спину и повела к выходу из палаты. Когда они вышли, Тим снова повернулся ко мне:
– Алану очень тяжело. Он не желает смириться с реальностью.
– Но ведь он и не может…
– Пусть то, что он постоянно качает головой, тебя не смущает – это не имеет никакого отношения к аутизму или его интеллектуальному уровню. Это скорее тик, который усиливается, когда Алан нервничает. То же самое и с похлопыванием по бедрам. Он вполне отдает себе отчет в том, что происходит вокруг, но вот проявления его реакции обычно приводят окружающих в замешательство.
– Никакого замешательства, – сказал я, незаметно стискивая руки. – У моего отца тоже были свои тараканы. Алан – твой брат, он явно обеспокоен – все логично.
Тим улыбнулся:
– Очень любезно с твоей стороны. А то многие пугаются.
– Меня этим не напугаешь. – Я покачал головой. – Думаю, мы с ним могли бы поладить.
Неожиданно Тим засмеялся, хотя я готов был поклясться, что у него не хватит на это сил.
– Конечно, могли бы, – сказал он. – Алан очень мягок, пожалуй, даже слишком. Он и мухи не обидит.
Я кивнул, понимая, что весь этот салонный разговор имеет целью помочь мне освоиться. Однако на душе у меня по‑прежнему было скверно.
– Когда ты узнал?..
– Год назад. Родинка на внутренней части голени начала чесаться, а когда ее расчесал, пошла кровь. Естественно, я не придал этому значения – до следующего раза, когда снова ее задел, и родинка опять начала кровоточить. Я тянул еще полгода, потом пошел к врачу. Пришел в пятницу, и уже в субботу меня прооперировали, а с понедельника начали вводить интерферон. Теперь я здесь.
– И ты с тех пор лежишь в больнице?
– Нет, я сюда наездами. Обычно интерферон переливают в поликлинике, но у меня индивидуальная непереносимость. Я плохо переношу интерферон, поэтому переливаюсь здесь, на случай сильной тошноты с обезвоживанием. Как, например, вчера.
– Тим, мне очень жаль…
– Мне тоже.
Я осмотрелся, задержав взгляд на фотографии в дешевой рамке: Тим и Саванна стоят, обняв Алана.
– Как Саванна к этому отнеслась? – спросил я.
– На нее всегда можно было рассчитывать в трудную минуту. – Свободной рукой Тим провел по заглаженной складке на больничной простыне. – Она молодец. С недавних пор все легло на ее плечи: и больной муж, и ранчо, – но она не жалуется. При мне храбрится, твердит, что лечение непременно поможет. – Он еле заметно улыбнулся. – Иногда я даже начинаю ей верить.
Я промолчал. Тим попытался сесть прямее, вздрогнул от боли, но справился с собой и снова стал прежним Тимом, каким я его знал.
– Саванна сказала, вы вчера ужинали на ранчо.
– Да, – подтвердил я.
– Держу пари, она очень рада тебя видеть. Я знаю, она не перестает сожалеть, что все так вышло, и я тоже. Я должен перед тобой извиниться…
Я махнул рукой:
– Не нужно, все нормально.
В слабой улыбке Тима появилась ирония.
– Ты это говоришь потому, что я болен. Будь я здоров, ты, наверное, снова сломал бы мне нос.
– Может быть, – согласился я. Тим снова засмеялся, но на этот раз смех прозвучал хрипло, болезненно.
– Я это заслужил, – сказал он, не обратив внимания на мои слова. – Не поверишь, мне и вправду неловко, что так произошло. Ведь вы по‑настоящему любили друг друга.
Я склонился вперед, опираясь на локти:
– Теперь уже не важно.
Я сам в это не верил, и Тим тоже не поверил в мою искренность, но по молчаливому обоюдному согласию мы оставили эту тему.
– Что привело тебя сюда после стольких лет?
– Мой отец умер, – сказал я. – На прошлой неделе. Несмотря на состояние самого Тима, на его лице отразилась искреннее сочувствие.
– Прими мои соболезнования, Джон. Я помню, как много он для тебя значил. Это произошло неожиданно?
– Это всегда неожиданно, если подумать. Но в последнее время он болел.
– От этого не легче…
Интересно, подумал я, отчего он говорит только обо мне, или о Саванне, или об Алане.
– Саванна сказала, ты потерял обоих родителей?
– Дорожная авария, – нехотя процедил Тим, словно клещами вытягивая из себя слова. – Это было… невероятно. За пару дней до этого мы вместе обедали, а тут пришлось заниматься их похоронами. Я до сих пор не до конца поверил в их гибель. Возвращаясь домой, по‑прежнему жду, что мама на кухне, а отец копается в саду. – Он помолчал, вспоминая дорогих ему людей, и покачал головой: – У тебя так было, когда ты пришел домой с кладбища?
– Каждую минуту.
Он уронил голову на подушки.
– Похоже, для нас обоих последние два года оказались скорбными и достаточно тяжелыми, чтобы проверить крепость веры.
– Даже у тебя?
Тим невесело улыбнулся:
– Я сказал – проверить, а не поколебать.
– Ну, это‑то тебе не грозит…
В коридоре послышался голос медсестры. Я думал, она войдет к Тиму, но сестра прошла мимо палаты.
– Я рад, что ты приехал повидать Саванну, – сказал Тим. – Возможно, это прозвучит банально, учитывая все обстоятельства, но ей сейчас необходима дружеская поддержка.
В горле у меня уже стоял комок.
– Конечно, – сипло сказал я.
Тим промолчал, и я понял, что больше он не заговорит на эту тему. Через некоторое время он заснул, а я сидел и смотрел на него, ощущая странную пустоту в мыслях.

– Извини, что не сказала тебе вчера, – начала Саванна. Вернувшись с Аланом в палату, она увидела, что Тим спит, и поманила меня к дверям. Мы спустились в кафетерий на первом этаже больницы. – Слишком уж я поразилась твоему внезапному появлению. Я понимала, что надо сказать, несколько раз пыталась, и – не получалось.
На столе между нами стояли две чашки с чаем – ни она, ни я есть не хотели. Саванна взяла свою чашку, но поставила ее обратно нетронутой.
– Вчера был обычный день в больнице, когда торчишь тут долгие часы, ловя на себе жалостливые взгляды медсестер, – все это просто убивает меня понемногу. Да, это может показаться циничным, если вспомнить, каково приходится Тиму, но мне невыносимо тяжело видеть его больным! Я это ненавижу. Да, я должна быть здесь и поддерживать его, и я хочу здесь быть, но это всякий раз оказывается тяжелее, чем я ожидала. Его так тошнило вчера после переливания, что я решила – умирает. У него открылась неукротимая рвота, уже отрыгивать было нечем, а рвотные спазмы все равно продолжались. Каждые пять минут он начинал стонать и метаться по кровати, чтобы остановить тошноту, но ничего не мог поделать. Я держала его, успокаивала, но даже не стану описывать, какую беспомощность ощущаешь в такие моменты. – Саванна играла пакетиком чая, опуская его в воду и вновь поднимая над чашкой. – И так каждый раз, – сказала она.
Двумя пальцами я подталкивал ручку чашки из стороны в сторону.
– Хотел бы я знать, что говорят в таких случаях.
– А что тут скажешь?.. Я решила все тебе рассказать, потому что ты в состоянии это выдержать. Больше у меня никого нет. Мои друзья даже представить себе не могут, как я теперь живу. Мама с папой держатся молодцами… в общем‑то. Они все делают, если я попрошу, мама приносит нам еду, но всякий раз ужасно нервничает – чуть не плачет. Она как будто смертельно боится сказать или сделать что‑нибудь не так, поэтому ее постоянно приходится поддерживать и ободрять. Я утешаю ее, а не она – меня, представляешь! Учитывая остальное, иногда это чересчур. Неприятно говорить такое, ведь она моя мама и я ее люблю, но я нередко мечтаю о сильной духом матери, понимаешь?
Я хорошо помнил ее мать Джилл и кивнул.
– А отец?
– Та же ерунда, только вид сбоку: он вообще избегает этой темы. Не желает говорить о болезни Тима, и все. При мне он говорит о ранчо, о моей работе, о чем угодно, только не о Тиме. Своим спокойствием папа словно старается компенсировать тихую мамину истерику, но он никогда не спросит, как у нас дела или как я держусь… – Саванна покачала головой. – А тут еще Алан. Тим общается с ним просто гениально, и мне льстит сознание, что у меня с Аланом тоже наметился контакт, но порой он начинает бить себя, причинять себе боль, ломать вещи, и все заканчивается моими слезами, потому что я не знаю, как поступать. Не пойми меня превратно – я всячески пытаюсь помочь Алану, но я не Тим, и мы оба это понимаем.
На секунду ее глаза встретились с моими, но я отвел взгляд и отпил глоток чаю, пытаясь представить, какой стала теперь жизнь Саванны.
– Тим говорил тебе, чем болен? О меланоме?
– Немного, – ответил я. – Я не вполне разобрался. Он сказал, что задел родинку, которая кровоточила, некоторое время тянул, но потом пошел к врачу.
Она кивнула:
– Безумие какое‑то, правда? Если бы Тим проводил много времени на солнце, я бы еще поняла, но родинка на внутренней части голени? Ты Тима знаешь. Можешь представить его в бермудах? Да он шорты вообще не носит, даже на пляже, и постоянно напоминает всем встречным и поперечным пользоваться защитным кремом от солнца! Не пьет, не курит, ест тоже с разбором, и вдруг такое заболевание… Ему удалили ткани вокруг меланомы и восемнадцать лимфатических узлов – из‑за размеров родинки. Биопсия одного из восемнадцати дала положительный результат на меланому. Тиму начали переливать интерферон – это стандартный метод лечения, и переливали целый год. Мы старались держаться оптимистами, но потом началось ухудшение. Сперва индивидуальная непереносимость интерферона. Затем, через несколько недель после операции, вокруг шва в паху началось воспаление…
Увидев, что я нахмурился, Саванна спохватилась:
– Извини, я привыкла говорить с врачами. Обычная анаэробная инфекция у Тима дала очень серьезные осложнения. Из‑за нее он провел десять дней в отделении интенсивной терапии. Я думала, что потеряю его, но Тим – боец по натуре, он выкарабкался и продолжил лечение. Однако в прошлом месяце врачи обнаружили раковые очаги вокруг первичной меланомы. Это означает новый цикл операций, но, что еще хуже, это свидетельствует о том, что интерферон Тиму не помогает. Ему сделали ПЭТ и МРТ и нашли метастазы в легком.
Замолчав, Саванна пристально смотрела в свою чашку. Силы из меня куда‑то делись, как воздух из проколотого шарика. Желание разговаривать пропало напрочь. Долгое время мы сидели молча.
– Мне очень жаль, – прошептал я наконец.
Мои слова оторвали Саванну от невеселых раздумий.
– Я не собираюсь сдаваться, – резко сказала она. – Тим такой хороший человек, преданный, терпеливый, я так его люблю… Это просто несправедливо – мы женаты меньше двух лет! – Она несколько раз глубоко вздохнула, стараясь вернуть себе самообладание. – Ему нужно выбраться из этой больницы. Все, на что они способны, – это давать интерферон, а он не помогает! Тиму нужно куда‑нибудь вроде онкоцентра «МД Андерсон», или в клинику Майо, или к Джону Хопкинсу. Там проводят самые передовые исследования. Если интерферон не помогает, назначают другое лекарство, пробуют различные комбинации, даже экспериментальные препараты. Там делают биохимиотерапию, проводят клинические испытания. В центре «МД Андерсон» в ноябре собираются тестировать новую вакцину – не профилактическую, как большинство вакцин, а лечебную, – и предварительные результаты хорошие. Я хочу, чтобы Тима включили в исследование.
– Ну так поезжай! – сказал я. Саванна коротко засмеялась.
– Это не так просто.
– Почему? Мне все кажется предельно ясным. Выводишь Тима из здания, садишься в машину и едешь.
– Наша страховка этого не покрывает, – сказала Саванна. – Тим получает стандартное лечение – веришь или нет, но страховая компания отнеслась к нам со всей ответственностью. Они без проволочек оплатили все госпитализации, интерферон и сопутствующие расходы. К нам даже прикрепили персонального социального работника. Она относится к нашей беде с большим сочувствием, но ничего не может сделать, так как лечащий врач считает необходимым подержать пациента на интерфероне еще какое‑то время. Ни одна страховая компания в мире не станет оплачивать экспериментальную терапию. Ни один страхователь не согласится платить за лечение, отличающееся от стандартного метода, да еще в другом штате, неутвержденными препаратами и без всяких гарантий для пациента.
– Подай на них в суд, если понадобится!
– Джон, наша страховая компания без вопросов оплатила все расходы на интенсивную терапию и срочную госпитализацию, и Тим действительно получает соответствующее его заболеванию лечение. Я не могу доказать, что ему может стать лучше в другой лечебнице на альтернативной терапии. Я считаю, что там врачи помогут Тиму, и надеюсь, что он поправится, но ведь никто не может дать гарантий! – Саванна покачала головой. – Даже если я подам в суд и страховая компания согласится оплатить все, что угодно, это займет время, а у нас его нет. – Она вздохнула. – Против нас работают не деньги, а время.
– А какова цена вопроса?
– Ой, много. И если в результате Тим снова окажется в больнице с инфекцией и попадет в отделение интенсивной терапии, то боюсь даже предполагать. Больше, чем я смогу когда‑либо выплатить, одним словом.
– И что ты собираешься делать?
– Добывать деньги, – сказала она. – У меня нет выбора. Нам помогает весь город. Как только разнеслась весть о болезни Тима, в местной газете напечатали очерк, в теленовостях прошел сюжет, и по всему городу начался сбор средств. Местный банк даже открыл специальный счет. Помогли мои родители, помогает центр, где мы работали. Я слышала, банки для сбора средств поставили в офисах многих компаний.
Я вспомнил бар и банку с деньгами возле столов для пула, которую видел в день своего приезда в Ленуар. Помнится, я бросил туда пару долларов, но сейчас это показалось мне несуразной мелочью.
– И как, удалось что‑нибудь собрать?
– Не знаю. – Саванна покачала головой, словно не желая думать об этом. – Все началось совсем недавно – Тим на лечении, а я то в больнице, то на ранчо. Ладно, что‑то мы все о деньгах да о деньгах… – Она отодвинула чашку и невесело улыбнулась: – Не знаю, для чего я тебе все это рассказываю. Не существует никаких гарантий, что Тиму точно помогут водной из дорогих клиник. Но я знаю одно: если мы останемся здесь, Тим не выкарабкается. В другом месте по крайней мере есть шанс. Вот как обстоят дела… – Она оборвала фразу, не в силах продолжать, и застыла, уставившись невидящим взором на скатерть в пятнах. – Знаешь, что самое странное? – спросила она, помолчав. – Ты единственный, кому я это сказала. Мне почему‑то кажется, что только ты можешь понять, каково мне приходится. С тобой не надо подбирать слова или что‑то утаивать. – Саванна опять подняла свою чашку, но тут же поставила. – Слушай, это нечестно по отношению к тебе, раз у тебя отец…
– Ничего, – заверил я.
– Нет, все равно это эгоистично с моей стороны. У тебя горе, а я тут рассусоливаю, что будет, а чего не будет… – Саванна отвернулась к окну кафетерия, но я не уверен, что она видела покатый больничный газон.
– Эй, – сказал я, взяв ее за руку. – Я серьезно. Рад, что ты выговорилась. Надеюсь, тебе хоть полегче стало.
Через некоторое время Саванна горько пожала плечами:
– Вот мы с тобой какие, да? Два раненых бойца, ищущих поддержки.
– И ведь не возразишь…
Саванна подняла глаза и встретилась со мной взглядом.
– Хоть в этом нам повезло.
Несмотря на всю тяжесть сегодняшнего дня, у меня, как прежде, замерло сердце.
– Да, – подтвердил я. – Мы счастливчики.

Большую часть дня мы провели в палате Тима. Он спал, когда мы вернулись, затем проснулся на несколько минут и заснул опять. Алан нес бессменное дежурство у кровати брата, игнорируя мое присутствие и неотрывно глядя на того. Саванна то сидела на кровати Тима, то пересаживалась на стул рядом со мной, и тогда мы тихонько говорили о состоянии Тима, о раке кожи вообще и о специфике альтернативных методов лечения. Она не одну неделю собирала информацию в Интернете и знала все детали каждого клинического испытания, которое проводилось в той или иной больнице. Саванна ни разу не повысила голос громче шепота, чтобы не услышал Алан. Когда она договорила, я знал о меланоме все и даже больше.
Вскоре после ужина Саванна наконец поднялась уходить. Тим проспал большую часть дня, и по осторожному, нежному прощальному поцелую я догадался – его жена надеется, что ночью больной тоже будет спать хорошо. Поцеловав мужа еще раз, Саванна мягко сжала его руку и кивком показала мне на дверь. Мы тихо вышли.
– Пойдем к машине, – сказала она в коридоре.
– Ты вернешься?
– Завтра. Если Тим проснется, я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным бодрствовать и говорить со мной. Ему нужен отдых.
– А как же Алан?
– У него есть велосипед. Он приезжает сюда каждое утро и возвращается домой поздно вечером. Он не поедет с нами, даже если я попрошу. С ним все будет в порядке. Он ездит этим маршрутом уже несколько месяцев.
Вскоре мы выехали с больничной стоянки и присоединились к плотному вечернему потоку машин. Небо наливалось темно‑серым цветом, на горизонте клубились тяжелые тучи, предвещая грозу, к которым я привык на побережье. Саванна, занятая своими мыслями, говорила мало. На ее лице проступили те же опустошенность и усталость, которые чувствовал я. Немыслимо тяжело было думать, что ей придется возвращаться сюда завтра, и послезавтра, и все следующие дни, прекрасно зная, что лишь в другой клинике Тима могут вылечить.
Когда мы свернули на усыпанную гравием дорогу, ведущую к ранчо, я искоса посмотрел на Саванну и заметил слезу, медленно ползущую по щеке. Саванна почувствовала мой взгляд и смахнула слезинку, явно удивившись собственной чувствительности. Я остановил машину под ивой, рядом с видавшим виды пикапом. На ветровое стекло упали первые капли дождя.
Не выключая мотор, я вновь подумал – неужели таким будет наше прощание? Не успел я придумать, что сказать, как Саванна повернулась ко мне.
– Ты голоден? – спросила она. – В холодильнике тонны провизии.
Что‑то в ее взгляде словно предостерегало меня принимать приглашение, но я кивнул:
– С удовольствием что‑нибудь съем.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Мне ужасно не хочется быть одной сегодня вечером.
Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Выбравшись из машины, мы во всю прыть кинулись к крыльцу, и все равно, вбежав под навес, я почувствовал, что промок до нитки. Нас услышала Молли. Когда Саванна распахнула входную дверь, собака пролетела мимо меня через кухню туда, где, по моим прикидкам, находилась гостиная. Глядя на Молли, я вспомнил свой вчерашний визит и удивился, как много изменилось за одни сутки. Новая информация поступала непрерывно, совсем как в Ираке, когда во время патрулирования держишь в зоне внимания окружающую обстановку, оставаясь настороже перед неизвестной опасностью, которая может обрушиться на тебя в следующую секунду.
– У нас всего понемножку, – говорила Саванна, направляясь в кухню. – Моя мама глушит волнение стряпней. У нас есть тушеное мясо, чили, куриный пирог в горшочке, жареная свинина, лазанья… – Она перечисляла меню, согнувшись перед открытым холодильником, и распрямилась, когда я вошел. – Чего тебе больше хочется?
– Все равно, разогрей что‑нибудь, – отозвался я. – На твой вкус.
По ее разочарованному лицу я понял, что девушка в последнее время устала самостоятельно принимать решения, и поправился:
– Ладно, давай лазанью.
– О'кей, – сказала она. – Ставлю греть. Ты очень голоден или просто голоден?
Я подумал.
– Просто голоден.
– Тогда салатика? У меня есть маслины и помидоры. Будет отлично с соусом и крутонами.
– Очень аппетитно.
– Вот и отлично, – заключила она. – Я быстро сделаю.
Я смотрел, как Саванна достала из нижнего ящика холодильника кочанный салат и помидоры, сполоснула под краном, нарезала и ссыпала в деревянную миску. Затем вывалила сверху маслины и поставила салат на стол. Щедро положив лазаньи на тарелки, она отправила первую из них в микроволновку. Движения Саванны были размеренными и точными, словно простая физическая работа придавала ей уверенности.
– Не знаю, как ты, но я бы выпила вина. – Саванна указала на подставку для бутылок рядом с раковиной. – У меня есть отличное «Пино нуар».
– Я тоже, пожалуй, попробую, – согласился я. – Открыть?
– Нет, я сама. У меня штопор того, с характером.
Открыв бутылку, она налила вина в два бокала. Вскоре на столе возникла лазанья, от которой поднимался ароматный пар. Попробовав кусочек, я проворно заработал вилкой.
– Ух ты, как вкусно! – выговорил я с набитым ртом.
– Вкуснятина, да? – подхватила Саванна, не притронувшись, однако, к лазанье. Она медленно тянула вино из бокала. – Тим ее тоже обожает. После нашей свадьбы он все упрашивал маму почаще готовить лазанью. Она обожает кашеварить, а еще больше – смотреть, как народ уплетает ее кушанья за обе щеки.
Через стол я смотрел, как Саванна водит пальцем по краю бокала. Свет от лампы дробился в вине бликами кроваво‑красного цвета, как в ограненном рубине.
– Если хочешь добавки, у меня есть, – предложила Саванна. – Не вздумай стесняться. Ты окажешь мне большую услугу, ведь почти все приходится выбрасывать. Не знаю, как намекнуть маме приносить меньше еды – боюсь, она меня не так поймет.
– Ей тоже тяжело, – заступился я. – Она видит, как тебе трудно.
– Знаю, – отмахнулась Саванна, отпив еще глоток вина.
– Ты кушать‑то собираешься? – спросил я, кивнув на ее нетронутую порцию.
– Я не голодна, – сказала она. – Со мной так всегда, когда Тим в больнице. Разогреваю еду, собираюсь поесть, но когда тарелка передо мной, желудок просто в узел завязывается. – Саванна посмотрела на лазанью, как бы настраиваясь на еду, но отрицательно покачала головой.
– Ну, давай за компанию, – настаивал я. – Съешь кусочек. Тебе нужно есть.
– Да нормально все со мной…
Я прекратил есть, не донеся вилку до рта.
– Сделай это для меня. Я не привык есть, когда на меня смотрят. Мне это не нравится.
– Отлично. – Она взяла вилку, подцепила крошечное мясное волоконце и отправила в рот. – Доволен?
– Ну еще бы, – фыркнул я. – Сразу стало намного легче. На десерт можно разделить пару крошек. А до десерта, будь любезна, бери вилку и продолжай притворяться.
Саванна засмеялась:
– Как я рада, что ты приехал! Ты единственный, кто говорит со мной вот так.
– Вот так – это как? Начистоту, что ли?
– Да, – кивнула Саванна. – Именно это я имею в виду. – Она отложила вилку и отодвинула тарелку, игнорируя мою просьбу. – В честности тебе не откажешь, всегда таким был.
– Прежде, помнится, и я о тебе так думал. Она бросила на стол салфетку.
– Вот были деньки, да?
И посмотрела на меня так, что прошлое вдруг ожило и на миг во мне воскресли прежние чувства, надежды, мечты о нашем с Саванной будущем. Она снова стала молоденькой девушкой, которую я встретил на пляже, и вся жизнь была у нас впереди…
Саванна пригладила волосы, и на пальце блеснуло обручальное кольцо. Я опустил глаза, уставившись в тарелку.
– Ну да.
Я сунул в рот большой кусок лазаньи и принялся жевать, словно стараясь перемолоть заодно и некстати объявившиеся воспоминания. Едва не подавившись, я наколол на вилку новый кусок.
– Что случилось? – спросила Саванна. – Ты рассердился?
– Нет, – солгал я.
– А ведешь себя так, будто рассердился.
Она вновь стала прежней Саванной, которую я помнил, – только теперь была замужем. Я отпил большой глоток вина, равный всем ее глоточкам, вместе взятым, и откинулся на стуле.
– Для чего я здесь, Саванна?
– Не поняла вопроса, – отозвалась она.
– Вот это все – для чего? – спросил я, обводя кухню широким жестом. – Ты приглашаешь меня на ужин, хотя сама не ешь. Вспоминаешь прежние деньки. Что происходит?
– Ничего такого, – упрямо отвечала она.
– Тогда в чем дело? Для чего ты меня пригласила? Вместо ответа Саванна встала и долила себе вина.
– Может, мне просто нужно с кем‑то поговорить, – прошептала она – Я уже сказала, что не могу общаться на эту тему с мамой или папой. Даже с Тимом не могу говорить так откровенно. – Ее голос звучал почти обреченно. – Каждому иногда нужен собеседник.
Здесь я не мог с ней не согласиться. Именно для этого я сам приехал в Ленуар.
– Понятно, – сказал я, прикрыв глаза. Когда вновь взглянул на собеседницу, Саванна изучающе смотрела на меня. – Я просто никак не разберусь, как ко всему этому относиться. К прошлому. К нам. К тому, что ты замужем. Даже к тому, что случилось с Тимом. Все это так нелогично, просто не укладывается в голове…
Ее улыбка была полна печали.
– Думаешь, у меня укладывается?
Я промолчал. Саванна отставила бокал.
– Хочешь правду? – начала она. – Каждый день я ставлю себе задачу продержаться до вечера и оставить немного сил на завтра. – Она закрыла глаза, словно признание причинило ей боль, и некоторое время так посидела. – Знаю, ты меня до сих пор любишь, и добровольно сознаюсь в тайном желании узнать, как ты жил после того ужасного письма. Но если говорить честно… – Она помолчала. – Я не уверена, что хочу это знать. Когда ты вчера приехал, мне стало легче. Не отлично, не хорошо, но и не так плохо, как было все эти месяцы, вот в чем дело. Последние полгода я только и делала, что жила с ощущением – мне плохо. Каждый день последние полгода я просыпаюсь взвинченная, с натянутыми нервами, злая, со страхом, что потеряю мужчину, за которого вышла замуж. Так я теперь живу, но ужаснее всего сознавать, что дальше будет только хуже. Сейчас к этому прибавилась новая обязанность: найти способ помочь моему мужу. Обеспечить лечение, которое окажется эффективным. Попытаться спасти ему жизнь.
Она замолчала, пристально глядя на меня, словно пытаясь отгадать, какое впечатление произвело на меня сказанное.
Разумеется, на свете существовали слова, чтобы поддержать и ободрить Саванну, но, как обычно, я не знал, что сказать. Все, о чем я мог думать, – передо мной сидит женщина, в которую я когда‑то влюбился и люблю по‑прежнему, но никогда не смогу заполучить.
– Извини, – устало сказала она. – Я ставлю тебя в неловкое положение. – Она слабо улыбнулась. – А ведь просто хотела сказать, что рада твоему приезду.
Я сосредоточенно разглядывал пластик под дерево, которым был отделан стол, пытаясь ничем не выдать своих чувств.
– Хорошо, – сказал я наконец.
Саванна подошла к столу и долила мне вина, хотя в бокале оставалось достаточно.
– Я тут изливаю душу, а в ответ слышу «хорошо»?
– А что ты хочешь от меня услышать? Саванна отвернулась и направилась в коридор.
– Мог бы сказать, что тоже рад вернуться ко мне, – сказала она едва слышно.
Я не слышал, чтобы хлопнула входная дверь. Значит, Саванна ушла в гостиную.
Упрек меня задел, но я не собирался бежать оправдываться. Все изменилось, и прежних отношений не вернуть. Я ожесточенно набросился на лазанью, поедая ее назло всему и соображая, что Саванна от меня хочет. Сама послала письмо, сама порвала со мной отношения. Сама вышла замуж. Что ж теперь, сделать вид, что ничего этого не было?
Покончив с лазаньей, я отнес обе тарелки в раковину и сполоснул. Через залитое дождем оконное стекло я посмотрел на свою машину. Нужно уехать не оглядываясь – так будет проще для нас обоих. Я сунул руку в карман, чтобы достать ключи, но звук, донесшийся из гостиной, заставил меня окаменеть. Сквозь стук дождевых капель по крыше я расслышал тихий плач, и гнев и замешательство покинули меня, словно вода ушла в песок.
Я пытался не обращать внимания, но не смог. Прихватив свой бокал, я направился в гостиную.
Саванна сидела на диване, медленно допивая вино. При моем появлении она подняла глаза.
Гроза разыгралась: поднялся ветер, дождь усиливался. Сверкнула молния, на миг озарив гостиную мертвенным светом, и сразу же послышался рокочущий раскат грома, долгий и низкий.
Я присел рядом с Саванной, пристроил бокал на тумбочку и огляделся. На каминной полке красовались фотографии Саванны и Тима в день свадьбы: на одной был запечатлен торжественный момент разрезания свадебного торта, на другой – венчание в церкви. На снимках новобрачная сияла от счастья, и в глубине души я пожалел, что не мне выпало быть с ней рядом в тот день.
– Прости, – сказала она. – Мне нельзя было плакать, но вот – не сдержалась.
– Это понятно, – пробормотал я. – Тебе сейчас приходится нелегко.
Мы помолчали. Я слушал, как струи дождя барабанят в оконные стекла.
– Настоящий ураган, – заметил я, подыскивая слова, способные заполнить напряженную паузу.
– Да, – рассеянно отозвалась Саванна.
– С Аланом все будет в порядке?
Она побарабанила пальцами по стеклу бокала.
– Он не поедет, пока не кончится дождь, – он боится молний. Но гроза долго не продлится. Ветер унесет тучи к побережью, так всегда бывает. – Поколебавшись, она спросила: – Помнишь ту грозу, которую мы пережидали в недостроенном доме?
– Помню.
– Я тоже. Там я впервые призналась, что люблю тебя. Не далее как вчера я вспоминала ту ночь, сидя на этом самом диване. Тим был в больнице, Алан с ним, а я смотрела на дождь, и время словно повернуло вспять: воспоминания были настолько яркими, будто вчера все происходило. Но дождь прекратился, и я вспомнила, что пора кормить лошадей. Я словно очнулась от сна, вернувшись к обычной жизни, и мне показалось, что нашу историю я просто придумала. Словно это было не со мной, а с кем‑то из бывших знакомых.
Она прижалась ко мне.
– Что тебе больше всего запомнилось? – спросила она.
– Все, – ответил я.
Саванна посмотрела на меня из‑под ресниц:
– Ничего в особенности?
Гроза, бушевавшая за окном, делала темную гостиную маленькой и уютной. Я содрогнулся от предчувствия того, чем все это может закончиться. Я хотел ее, как ни одну женщину в мире, но в глубине души знал, что Саванна уже не моя. В этом доме повсюду ощущалось присутствие Тима, и я видел, что Саванна выбита из колеи дневными переживаниями.
Я отпил вина и поставил бокал обратно на тумбочку.
– Нет, – твердо сказал я. – Ничего в особенности. Так это из‑за той ночи ты просила меня всегда смотреть на полную луну? Чтобы я вспоминал ту грозу?
Я не сказал, что до сих пор выхожу гулять в первую ночь полнолуния. Несмотря на неловкость оттого, что я сижу наедине с чужой женой, мне было любопытно, не бросила ли и она эту привычку.
– Хочешь знать, что я помню больше всего? – спросила она.
– Сломанный нос Тима?
– Нет, – фыркнула она, но тут же посерьезнела. – Я вспоминаю, как мы вместе ходили в церковь. Ты хоть понимаешь, что это был первый раз из тех двух, когда я видела тебя в галстуке? Тебе нужно чаще так одеваться. Ты выглядел просто красавцем. – Она, казалось, немного поразмышляла на эту тему и повернула ко мне голову: – Ты встречаешься с кем‑нибудь?
– Нет.
Она кивнула:
– Я так и думала. Иначе бы ты сказал о подруге. * Саванна отвернулась к окну. Вдалеке одна из лошадей галопом носилась под дождем.
– Чуть позже пойду их кормить. Небось гадают, куда я запропастилась.
– Да ничего с ними не случится, – заверил я.
– Легко тебе говорить. Поверь мне, они бесятся в точности как люди, когда проголодаются.
– Представляю, как тяжело тащить ранчо на своих плечах.
– Разве у меня есть выбор? Хорошо хоть наш начальник проявил сочувствие и дал Тиму длительный отпуск, а когда его кладут в стационар, мне позволяют отсутствовать на работе столько, сколько нужно. – И она добавила шутливым тоном: – Совсем как в армии, да?
– Ну еще бы, просто не отличить.
Она хихикнула, но вновь стала печальной.
– Как там было, в Ираке?
Я уже хотел отпустить обычную остроту насчет песка, но неожиданно для себя ответил:
– Это трудно описать.
Саванна ждала. Я неторопливо взял бокал, выигрывая время. Даже ради Саванны я не хотел вспоминать об Ираке. Но между нами что‑то происходило, чего я страстно желал и в то же время не хотел. Я заставил себя взглянуть на ее обручальное кольцо и представил, как позже Саванна будет винить себя в предательстве, поэтому закрыл глаза и начал рассказ с ночи вторжения на иракскую территорию.
Не знаю, сколько времени длился мой монолог, но дождь кончился, проглянуло солнце, уже склонившееся к горизонту, и небо окрасилось в цвета радуги. Саванна долила себе вина. Закончив, я ощутил громадную усталость и знал, что больше никогда об этом не заговорю.
Саванна слушала молча, лишь изредка вставляя вопросы.
– Это совсем иначе, чем я представляла, – призналась она.
– Вот как?
– Когда просматриваешь газетные заголовки или читаешь отчеты, имена солдат и названия иракских городов остаются просто словами. А для тебя это реальность. Может, даже слишком живая реальность.
Мне нечего было прибавить. Саванна взяла меня за руку, и я задохнулся от этого прикосновения.
– Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Лучше бы тебе этого никогда не видеть.
Я стиснул маленькую ручку и ощутил некий ответ. Когда она наконец разжала пальцы, я еще долго ощущал ее прикосновение, совсем как раньше, и с болью смотрел, как Саванна заправила за ухо выбившуюся прядку.
– Странно, какие шутки играет с нами судьба, – сказала она почти шепотом. – Ты мог представить, что жизнь вот так повернется?
– Нет, – ответил я.
– Я тоже. Когда ты в первый раз вернулся в Германию, я не сомневалась, что однажды мы с тобой поженимся. В этом я была уверена, как ни в чем другом.
Я уставился в свой бокал, а Саванна продолжала:
– Когда ты уехал во второй раз, я еще больше прониклась этой уверенностью, особенно после того, как мы занимались любовью.
– Перестань, – покачал я головой. – Не говори об этом.
– Почему? – удивилась она. – Ты что, жалеешь о том, что было?
– Нет, – помотал я головой, не в силах смотреть на Саванну. – Конечно, нет. Просто сейчас ты замужем.
– Но это было, – настаивала она. – Что ж, прикажешь вот так взять и все забыть?
– Не знаю. Наверное, да, – ответил я.
– Но я не могу, – удивленно и обиженно возмутилась она. – Для меня это был первый раз. Я его никогда не забуду. Это было… прекрасно.
Я не знал, что отвечать. Через секунду Саванна, казалось, собралась с духом. Подавшись вперед, она спросила:
– Когда ты узнал, что мы с Тимом поженились, о чем подумал?
Я ответил, тщательно подбирая слова:
– Первой мыслью было, что в каком‑то смысле это правильно. Тим любил тебя много лет, я это сразу понял еще при первой встрече. – Я провел ладонью по лицу. – А вообще я испытал двойственное чувство: радость, что ты выбрала прекрасного парня, с которым у вас много общего, и безнадежную печаль. Ждать оставалось совсем недолго. Сейчас я бы уже два года был в отставке.
Саванна поджала губы.
– Мне очень жаль, – пробормотала она.
– Мне тоже. – Я попытался улыбнуться. – Если хочешь мое честное мнение, я считаю, что ты должна была меня дождаться.
Она неопределенно засмеялась, удивив меня неподдельной тоской, проступившей на лице, и снова взяла свой бокал.
– Я часто думаю об этом, особенно в последнее время, – где и как мы могли бы жить и что делать. Вчера, когда ты уехал, у меня это просто из головы не шло. Не обижайся, но последние два года я говорю себе, что даже при самой горячей любви идиллия продлилась бы недолго, – с какой‑то безнадежностью сказала она. – Ты правда женился бы на мне?
– Не задумываясь. И сейчас женился бы, если б мог. Годы разлуки словно облетали с нас, как шелуха, и прошлое властно вступало в свои права, обдавая нас обжигающим накалом прежних чувств.
– Ведь это было, да? – Голос Саванны дрогнул. – Ты и я?
Серый сумеречный свет дрожал в ее глазах, когда она ждала моего ответа. В голове мелькнула мысль о врачебном приговоре ее мужу. Мне сразу стало тяжело и стыдно, что я списал его, еще живого, и планирую занять вакантное место, ноя не смог прогнать эти мысли. Во мне поднялось неудержимое желание обнять Саванну и долго держать ее в объятьях, а потом наверстать все, что мы потеряли за годы разлуки. Я подвинулся ближе. Саванна видела, к чему клонится дело, по не отстранилась – по крайней мере сначала. Однако когда мои губы попытались найти ее рот, она резко отвернулась, расплескав вино.
Вскочив на ноги, Саванна поставила бокал на столик и оттянула мокрую блузку так, чтобы не касаться кожи.
– Извини, – сказал я.
– Ничего, – отозвалась она. – Пойду замочу блузку. Это моя любимая.
– О'кей, – согласился я.
Саванна вышла в коридор и свернула направо, к спальне. Когда она исчезла из виду, я выругался, покачав головой на собственную глупость. Заметив на своей рубашке винные пятна, я пошел на поиски ванной.
Мне повезло: повернув первую попавшуюся дверную ручку, я оказался лицом к лицу с собственным отражением в большом зеркале. А еще в зеркале я увидел Саванну, переодевавшуюся в спальне напротив. До пояса обнаженная, она стояла ко мне спиной.
Должно быть, Саванна почувствовала мой взгляд, потому что повернула голову и посмотрела на меня через плечо. Я ожидал, что она резко захлопнет дверь или прикроется, но Саванна не сделала ни того ни другого. Она встретилась со мной взглядом и, не опуская глаз, медленно повернулась.
Мы так и стояли, созерцая друг друга в зеркале, разделенные лишь узким коридором. Ее губы были слегка приоткрыты, подбородок немного приподнят. Проживи я тысячу лет, никогда не забуду, как красива она была в тот момент. Я хотел пересечь коридор и войти к ней, потому что она хотела меня так же сильно, как я ее, но остался на месте, зная, что после она возненавидит меня и себя за эту минуту слабости.
Саванна, знавшая меня лучше всех на свете, потупилась, словно ей в голову пришла та же мысль. Она отвернулась, и в этот момент входная дверь со стуком распахнулась и темноту пронзил долгий болезненный вопль.
Алан.
Я кинулся в гостиную. Алан уже успел добежать до кухни, и теперь оттуда доносился грохот хлопающих дверец кухонных шкафов; при этом бедняга выл, как раненый зверь. Через секунду мимо меня пробежала Саванна, на ходу натягивая футболку.
– Алан! Я уже иду! – испуганно закричала она. – Все будет хорошо.
Однако животный вой и оглушительная канонада деревянных дверец продолжались.
– Тебе помочь? – крикнул я.
– Нет. – Она решительно мотнула головой. – Я справлюсь. С ним иногда такое бывает после больницы.
Она вбежала в кухню. Вначале нельзя было разобрать ни слова – грохот все заглушал, но ее голос звучал ровно и твердо. Встав сбоку от двери, я видел, что Саванна стоит рядом с Аланом, пытаясь его успокоить. Казалось, ее слова не производят никакого эффекта, и я уже хотел идти разбираться, но Саванна оставалась спокойной, говорила, не повышая голоса, и положила руку ему на голову. Алан продолжал хлопать дверцами шкафов.
Наконец, через, кажется, целую вечность, грохот стал более размеренным, ритмичным и постепенно начал затихать. Крики тоже. Саванна заговорила тише, я уже не мог разобрать слова.
Я присел на диван, но через несколько минут вскочил и подошел к окну. Было темно. Тучи прошли, и над горами блестела россыпь ярких белых звезд. Решив проверить, как продвигается процесс, я вернулся на наблюдательный пункт у двери в гостиной, откуда была видна часть кухни.
Саванна с Аланом сидели на полу, спиной к буфету. Голова Алана покоилась на груди Саванны, и девушка нежно гладила его по волосам. Он часто‑часто моргал, словно его бил нервный тик. Глаза Саванны подозрительно блестели, но на лице были написаны решимость и сосредоточенность – она не хотела показывать Алану, как больно ей самой.
– Я люблю его, – услышал я слова Алана. Он говорил не молодым баском, который я слышал в больнице. Это была жалобная мольба испуганного мальчишки.
– Я знаю, малыш. Я тоже его люблю. Очень сильно. Ты боишься, и я тоже боюсь.
Я видел, что она говорит искренне.
– Я люблю его, – повторил Алан.
– Он пробудет в больнице пару дней. Врачи делают все, что в их силах.
– Я люблю его.
Саванна поцеловала его в маковку.
– Тим тоже любит тебя, Алан. И я тебя люблю. Он ждет не дождется, когда снова будет кататься с тобой на лошадях. Он мне сам говорил. Тим очень гордится тобой. Он все время рассказывает мне, какой ты молодец, как лихо управляешься с хозяйством.
– Я боюсь.
– Я тоже боюсь, маленький. Но врачи делают все, что могут.
– Я люблю его.
– Я знаю. Я тоже люблю его. Больше, чем ты можешь себе представить.
Некоторое время я наблюдал за ними, чувствуя себя лишним. Саванна ни разу не подняла глаза, и я с отчаяньем понял, что прошлое ушло безвозвратно и призраки не оживут.
Похлопав себя по карманам, я вытащил ключи от машины и направился к выходу, чувствуя неприятное жжение вокруг глаз – предвестник слез. Услышав громкий скрип открываемой двери, Саванна не шевельнулась.
Я неверными шагами сошел с крыльца – ноги заплетались, как от смертельной усталости, и позже, у мотеля, когда я стоял, пережидая светофор, прохожие удивленно косились на плачущего мужчину за рулем.

Остаток вечера я провел в одиночестве в своем номере. По коридору мимо моей двери проходили люди, везя за собой чемоданы на колесиках. На стоянку то и дело въезжали машины, и комната на миг освещалась светом фар, а на стене появлялись причудливые тени. Люди все время в движении, им свойственно стремиться к новым горизонтам. Я отчаянно завидовал этим незнакомым людям, не зная, смогу ли когда‑нибудь сказать о себе то же самое.
Я даже не пытался заснуть – лежал и думал о Тиме, но странно – вместо истощенного больного, которого я видел в палате, мне вспоминался стройный молодой человек, которого я видел на пляже, – типичный студент, улыбавшийся всем и каждому. Я думал о моем отце, гадая, какими были его последние недели. Я пытался представить, как сиделки слушают его бесконечные рассказы о монетах, и очень надеялся, что директор сказал мне правду и отец отошел в мир иной тихо, во сне. Я думал об Алане и неизвестном мире, в котором он живет. Но в основном я думал о Саванне, вспоминая проведенный с нею день и постоянно возвращаясь мыслями в прошлое, ощущая громадную печаль и какую‑то опустошенность.
Утром я полюбовался рассветом, глядя, как золотой шар медленно поднимается из‑за горизонта. Побрившись, собрал свои немногочисленные вещи и отнес в машину. В закусочной напротив я заказал себе завтрак, но когда передо мной поставили тарелку с дымящейся снедью, я оттолкнул ее и обнял ладонями чашку горячего кофе, думая, встала ли уже Саванна. Наверное, кормит лошадей.
В девять часов я подъехал к больнице. Расписавшись на листе посещений, я поднялся на лифте на третий этаж и прошел по знакомому со вчерашнего дня коридору. Дверь в палату Тима была приоткрыта; было слышно, что там работает телевизор.
Увидев меня, Уэддон удивленно заулыбался.
– Привет, Джон, – сказал он, выключая телевизор. – Входи. Я не смотрю, включил от скуки.
Я присел на тот же стул, где сидел вчера. Сегодня Тим выглядел получше. С третьей попытки ему удалось сесть прямее, и он снова поднял на меня глаза.
– Что привело тебя сюда так рано?
– Я уезжаю, – объяснил я. – Мне нужно успеть на завтрашний рейс в Германию. Знаешь, армейская жизнь диктует свои законы.
– А меня, наверное, сегодня отпустят домой. Я отлично спал прошлой ночью.
Я подозрительно посмотрел на Тима, приняв последнюю реплику за намек на то, что прошлой ночью и мы с Саванной не скучали, но наш больной сидел с самым невинным видом.
– Нет, правда, Джон, почему ты приехал? – спросил Тим.
– Не знаю, – признался я. – Просто хотелось тебя увидеть. Может, тебе захочется со мной проститься.
Он кивнул и отвернулся к окну, из которого был виден только огромный кондиционер.
– Знаешь, что хуже всего? Алан остается один. Шансов выкарабкаться у меня мало, зато есть все шансы скапутиться. С этим я еще могу смириться. Как я уже говорил, со мной моя вера, и я знаю или по крайней мере надеюсь, что попаду в лучший мир. А Саванна… Если со мной что‑то случится, она будет сильно горевать, но знаешь, гибель родителей заставила меня кое‑что понять.
– Что жизнь несправедлива?
– Ну, это в первую очередь, но я убедился, что все можно пережить, каким бы невозможным это ни казалось вначале. Со временем скорбь ослабевает. Не то чтобы она исчезает совсем, но с тем, что остается, уже можно жить. Так будет и с Саванной. Она молодая, сильная, сможет пережить утрату. Но вот Алан… Не представляю, что с ним станется. Кто о нем позаботится, как он будет жить…
– Саванна его не оставит.
– Да, конечно, но разве это справедливо – взваливать на нее такую ответственность?
– Справедливо или нет, значения иметь не будет. Она не допустит, чтобы ему плохо жилось.
– А как? Ей нужно работать. Пока она на работе, кто присмотрит за Аланом? Не забывай, ему всего девятнадцать, что, ей еще пятьдесят лет за ним ходить? Мне‑то деваться некуда – Алан мой брат, но Саванна… – Тим покачал головой. – Она молода и красива. Разве справедливо, чтобы она никогда не смогла выйти замуж?
– Ты о чем?
– Сам подумай! Станет ее новый муж заботиться об Алане?
Я промолчал. Тим приподнял брови:
– Вот ты бы стал?
Я не нашелся с ответом. Выражение лица Тима смягчилось.
– Об этом я и думаю, лежа здесь. В смысле, когда меня не тошнит. У меня теперь много времени на раздумья. Например, о тебе, Джон.
– Что?!
– Ты по‑прежнему любишь Саванну, верно?
Я сидел с каменным лицом, но Тима трудно было обмануть.
– Ничего, – сказал он. – Я сразу понял. Я все всегда понимаю сразу, – тоскливо добавил он. – Я до сих пор помню лицо Саванны, когда она впервые рассказывала о тебе. Никогда ее такой не видел. Я был счастлив за нее – в тебе чувствовалось нечто такое, что сразу внушало доверие. Как она тосковала по тебе первый год! Только о тебе и думала… А потом она узнала, что ты будешь служить еще два года, а я был здесь, в Ленуаре, и у меня погибли отец и мать… – Он оборвал фразу. – Ты ведь тоже сразу понял, что я люблю ее?
Я кивнул.
– Я так и думал. – Тим кашлянул. – Я люблю ее с двенадцати лет. Постепенно и она меня полюбила.
– Для чего ты мне это говоришь?
– Потому что это не одно и то же. Да, она меня любит, но не так, как тебя. Ко мне она никогда не загорится страстной любовью. Впрочем, мы все равно прожили бы счастливую долгую жизнь… Саванна так радовалась, когда мы обзавелись ранчо! А я был счастлив, что доставил ей радость. Потом я заболел, и она принялась ухаживать за мной с той же нежностью, как я ходил бы за ней, случись что, не дай Бог. – Тим замолчал, подыскивая слова, на его лице явственно читалось страдание. – Вчера, когда ты вошел, я заметил, как Саванна на тебя смотрит, и понял – она по‑прежнему тебя любит. Больше того, я не сомневаюсь, что и всегда будет любить. Мне очень больно это говорить, но я тоже люблю Саванну и превыше всего для меня ее счастье. Я хочу, чтобы Саванна была счастлива, всегда этого хотел, больше всего на свете…
Во рту у меня пересохло, и я с трудом проговорил:
– Ты это к чему?
– Не покидай Саванну, если со мной что‑нибудь случится. И обещай всегда беречь и лелеять ее так, как я.
– Тим…
– Ничего не говори, Джон. – Он поднял руку, не то желая меня остановить, не то прощаясь. – Просто запомни мои слова.
Он отвернулся к стене, и я понял, что разговор окончен.
Тогда я встал и тихо вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.

Выйдя из больницы, я сощурился от яркого утреннего солнца. На деревьях щебетали птицы, но как я ни вглядывался в густые кроны, не смог разглядеть веселых птах‑насмешниц.
Больничная стоянка уже заполнилась больше чем наполовину. В стеклянные двери то и дело входили или выходили люди. Направляясь к машинам, все они выглядели понурыми и измученными, примерно как я. Показной оптимизм они приберегали для палаты, но маска спадала, едва они оставались одни. Да, чудеса случаются даже с умирающими, и женщины в родильном отделении не помнят себя от счастья, впервые взяв новорожденных на руки, но я чувствовал, что, подобно мне, большинство посетителей едва находят в себе силы держаться.
Я сидел на скамейке у входа, гадая, с чего это меня сюда понесло, и жалея, что приехал. Я все прокручивал наш с Тимом разговор и никак не мог забыть выражение мучительной тоски на его лице. В первый раз за все годы моя любовь к Саванне показалась мне… неправильной, что ли. Любовь должна приносить радость, покой в душах и все такое, а моя несла всем только боль – Тиму, Саванне, даже мне самому. Я приезжал не затем, чтобы искушать Саванну или увести ее от мужа… Или за этим? Я уже не был уверен в собственном благородстве, еще неделю назад казавшемся мне незыблемым, и пустота на душе была… Ну, как в ржавой банке из‑под краски.
Я вынул из бумажника фотографию Саванны. Снимок потрескался и выцвел. Глядя на ее лицо, пытался отгадать, что принесет следующий год. Я не знал, выживет Тим или умрет, и не хотел об этом думать. В любом случае наши с Саванной отношения уже не будут прежними. Мы встретились в беззаботное время, полное грандиозных прожектов и больших обещаний; теперь в нашем багаже значились суровые уроки жизни.
Я помассировал виски, заболевшие при мысли, что Тим догадывается о том, что едва не произошло вчера между мной и Саванной; более того, может, он даже ожидал этого. Об этом свидетельствовала его настойчивая просьба любить Саванну так же преданно и самоотверженно, как он сам. Теперь я точно знал, чего Тим Уэддон ждет от меня в случае своей смерти, но отчего‑то от благословения еще живого мужа Саванны мне стало смертельно тошно.
Наконец я встал и направился к машине. Я не знал, куда поеду, просто хотел убраться как можно дальше от больницы. Мне нужно было уехать из Ленуара, чтобы вернуть себе способность связно мыслить. Я сунул руки в карманы, ища ключи.
Только подойдя к машине вплотную, я увидел припаркованный рядом пикап Саванны. Сама хозяйка сидела на переднем сиденье. Увидев меня, она открыла дверь, выскочила наружу и пригладила блузку.
Я невольно попятился.
– Джон, – начала Саванна. – Ты вчера ушел не попрощавшись…
– Да.
Она чуть заметно кивнула. Мы оба знали причину моего вчерашнего ухода по‑английски.
– Как ты узнала, что я здесь?
– Никак, – пожала она плечами. – Я заехала в мотель, мне сказали, что ты уехал. Приехав сюда, я увидела твою машину и решила подождать. Ты был у Тима?
– Да. Ему лучше. Надеется, что сегодня днем его выпишут.
– Хорошая новость, – сказала Саванна и кивнула на мою машину: – Уезжаешь из города?
– Мне пора возвращаться. Отпуск закончился. Саванна скрестила руки на груди.
– Ты вообще собирался зайти проститься?
– Не знаю, – признался я. – Об этом я еще не думал. На ее лице промелькнули обида и разочарование.
– О чем вы с Тимом говорили?
Через плечо я покосился на больницу, потом перевел взгляд на Саванну.
– Почему бы тебе не спросить об этом мужа? Ее губы сжались в тонкую линию.
– Это и есть твое «до свидания»?
На шоссе засигналила машина, и движение вдруг замедлилось. Выезжавшая на шоссе красная «тойота» требовала себе места, намереваясь влезть на нужную ей полосу. Я засмотрелся, как она без мыла втиснулась в плотный поток машин, но чувствовал, что пауза затянулась и нужно отвечать.
– Да, – сказал я, медленно повернув голову и взглянув на Саванну. – Пожалуй, это оно и есть.
Костяшки пальцев ее скрещенных рук побелели.
– Может, я тебе напишу?
Я принудил себя не отводить глаз, в который раз пожалев, что наша карта легла так, а не иначе.
– Вряд ли это хорошая мысль.
– Не поняла…
– Все ты поняла, – оборвал я. – Ты замужем за Тимом, а не за мной. – Я выдержал паузу, давая ей время прочувствовать сказанное и собираясь с силами для того, что должен был сказать. – Он хороший человек, Саванна. Лучше, чем я, это уж с гарантией. Я рад, что ты за него вышла. Я тебя очень люблю, но не собираюсь из‑за этого разбивать вашу семью. Да что там, ведь и ты этого не хочешь. Даже если ты меня любишь, ты ведь и его тоже любишь. Мне понадобилось время, чтобы в этом убедиться, но теперь я это знаю.
В воздухе повисли несказанные слова о более чем неопределенном будущем Тима. Я видел, что глаза Саванны наполняются слезами.
– Мы еще когда‑нибудь увидимся?
– Не знаю. – Слова жгли мне горло. – Надеюсь, что нет.
– Как ты можешь это говорить? – спросила она срывающимся голосом.
– Потому что это будет означать, что Тим выздоровел. Кроме того, у меня предчувствие – все будет так, как должно быть.
– Ты не должен так говорить! Разве ты можешь это обещать?
– Нет, – сказал я, – не могу.
– Тогда почему ты хочешь закончить все сейчас?
По ее щеке очень красиво скатилась слеза. Мне следовало молча уйти, но вместо этого я сделал шаг к Саванне и осторожно смахнул слезинку со щеки. В ее глазах смешались страх, печаль, гнев, чувство, что ее предали, и – мольба, чтобы я изменил свое решение. Я с усилием сглотнул.
– Ты замужем за Тимом. Твой муж сейчас очень нуждается в тебе. Ты должна принадлежать ему полностью… э‑э… в смысле – всецело посвятить себя ему. Третий здесь лишний, и мы с тобой это отлично понимаем.
По ее щекам побежали слезы. Я почувствовал знакомое треклятое жжение в глазах. Нагнувшись, я легонько поцеловал Саванну в губы и крепко обнял ее в последний раз.
– Я люблю тебя, Саванна, и всегда буду любить, – выдохнул я. – Ты самое лучшее, что у меня когда‑либо было, ты мой лучший друг и моя возлюбленная, и я не жалею ни об одной секунде нашего романа. Моя жизнь наполнилась смыслом, и больше того, ты вернула мне отца. Этой услуги я никогда не забуду. Ты навсегда останешься частью меня, самой лучшей моей частью. Мне жаль, что все получилось так, а не иначе, но я должен ехать, а ты должна подняться к своему мужу.
Я чувствовал, как Саванна вздрагивает от рыданий, и долго не разжимал объятий, но в конце концов нехотя опустил руки, зная, что обнимал ее в последний раз, и отступил на шаг.
– Я тоже люблю тебя, Джон, – сказала Саванна. Я махнул рукой:
– Прощай.
Тогда она вытерла щеки, повернулась и пошла к стеклянным больничным дверям.

Расставание оказалось самым трудным делом, на которое я подвигся в своей жизни. По дороге я боролся с желанием развернуть машину и мчаться к больнице, обещать Саванне, что всегда буду рядом, и открыть ей то, что сказал мне Тим. Но я упрямо ехал вперед.
На выезде из Ленуара я остановился у маленького круглосуточного магазина. Мне требовался бензин – я залил полный бак, а внутри купил бутылку воды. На прилавке красовалась банка для сбора денег на лечение Тима. Некоторое время я тупо смотрел на нее. Банка была наполнена мелочью и долларовыми купюрами; на табличке значились название и номер счета в местном банке. Я попросил продавца разменять несколько долларов четвертаками.
Идя к машине, я не чуял под собой ног. Открыв дверцу, начал лихорадочно перебирать бумаги в конверте, полученном от Уильяма Бенджамина, заодно ища и карандаш. Я нашел все, что требовалось, и направился к придорожному таксофону. Мимо с ревом проносились машины. Набрав службу информации, я крепко прижал трубку к уху, чтобы расслышать, как механический голос произносит нужный мне номер. Записав его карандашом на документах, я повесил трубку, после чего опустил в щель несколько монет, набрал междугородний номер и услышал другой механический голос, потребовавший еще денег. Я скормил таксофону еще пару четвертаков, и вскоре в трубке раздались долгие гудки.
Когда на другом конце сняли трубку, я представился и спросил, помнит ли меня собеседник.
– Конечно, помню, Джон. Как поживаешь?
– Спасибо, хорошо. Мой отец скончался. На том конце провода наступило молчание.
– Мои соболезнования, – сказали в трубке. – Ты сам‑то как?
– Не знаю, – честно ответил я.
– Я чем‑нибудь могу тебе помочь?
Я закрыл глаза, думая о Саванне и Тиме и надеясь, что папа простит меня за то, что я делаю.
– Да, – сказал я торговцу монетами из драгоценных металлов. – Вообще‑то можете. Я намерен продать отцовскую коллекцию и хочу получить деньги как можно скорее.

ЭПИЛОГ

Ленуар, 2006 год 

Так что же такое настоящая любовь?
Я вновь и вновь задавался этим вопросом, сидя в импровизированной засаде на склоне холма и наблюдая, как Саванна идет к лошадям. На секунду я вспомнил, как приезжал на ранчо увидеть ее, но тот визит годовалой давности уже казался мне нереальным, чем‑то из области преданий.
Из‑за необходимости срочной продажи коллекция ушла по частям и за меньшую сумму, чем я мог бы выручить без спешки. Собранные отцом монеты разошлись по людям, которым и в голову не придет заботиться о них так, как прежний хозяин. Себе я оставил только пятицентовик с головой бизона – не смог с ним расстаться. Кроме фотографии, это все, что осталось у меня от отца, и я всегда ношу эти пять центов с собой как талисман. Я часто достаю из кармана пластиковый контейнер, в котором заключена монета, разглядываю ее, глажу пальцами и вновь вижу отца, читающего «Бюллетень нумизмата» в своем кабинете, или вдыхаю аромат жареного бекона, шипящего в кухне. Эти воспоминания вызывают у меня невольную улыбку, и на секунду мне кажется, что я не одинок.
Впрочем, я знаю, что мне суждено остаться одиноким. Я твердо помнил об этом, наблюдая, как Саванна и Тим направляются к дому, держась за руки. Я видел, как нежно они прикасаются друг к другу, и понимал, что этих двоих связывает искренняя, неподдельная любовь. Должен признать, из них получилась красивая пара. Тим позвал Алана, тот подбежал к ним, и все трое вошли в дом. Мне стало интересно, о чем они говорят, ибо я любопытен к подробностям семейной жизни, но я прекрасно понимаю, что это не мое дело. Впрочем, я слышал, что Тим уже не ездит в больницу на процедуры и большинство жителей города считают его исцелившимся.
Я узнал это от местного поверенного, которого нанял во время своего последнего визита в Ленуар. Пришел к нему в офис с банковским чеком и попросил положить эту сумму на счет, открытый для сбора средств на лечение Тима. Я хорошо знал о конфиденциальности отношений поверенный – клиент и понимал, что он никому в городе не скажет ни слова. Для меня было важно, чтобы Саванна ничего не узнала, – в каждом браке место только для двоих.
Однако я просил поверенного информировать меня обо всех относящихся к делу событиях и за последний год несколько раз звонил ему из Германии. Он сообщил Саванне об анонимном клиенте, который готов пожертвовать деньги на лечение Тима с условием держать его в курсе дел. Услышав сумму, Саванна не выдержала и разрыдалась. По словам поверенного, на той же неделе она перевезла мужа в онкологический центр «МД Андерсон», где Тима сочли идеальным кандидатом на участие в клинических испытаниях вакцины, которую собирались тестировать в ноябре. Поверенный сообщил, что Тиму уже провели биохимиотерапию и вспомогательную химиотерапию и медики надеются, что лечение позволит устранить метастазы в легких. Пару месяцев назад поверенный позвонил сказать, что лечение прошло даже успешнее, чем ожидали врачи, и у Тима наступила ремиссия.
Конечно, никто не мог гарантировать, что теперь Тим Уэддон доживет до старости без насморка, но я подарил ему шанс побороться за жизнь, а им двоим – за свое трудное счастье. Я искренне желал им счастья. Я желал счастья Саванне. Насколько я вижу, у них все хорошо. Мне нужно было приехать и убедиться, что я принял верное решение, продав папины монеты ради лечения Тима и решив больше не встречаться и не общаться с Саванной. Теперь, сидя в зарослях на склоне холма, я видел, что сделал правильный выбор.
Я продал отцовскую коллекцию, поскольку наконец понял, что такое настоящая любовь. В этом мне помог Тим Уэддон, доказав своим поступком, что любовь – это когда печешься о счастье другого больше, чем о своем собственном, каких бы жертв это ни потребовало. Я вышел тогда из палаты Тима, чувствуя, что он прав. Но поступать правильно, как вы понимаете, нелегко. Сейчас я живу с ощущением, что в моей жизни чего‑то недостает, какой‑то важной детали. Я знаю, что мое чувство к Саванне никогда не ослабеет и до конца дней мне суждено гадать, правильный ли выбор я сделал.
Иногда через корку моей твердолобой решимости пробивается росточек любопытства – а что по этому поводу чувствует сама Саванна? Это и есть вторая причина, почему я приехал в Ленуар.

Вскоре на ранчо опустились вечерние сумерки. Сегодня первая ночь полнолуния, а значит, во мне снова оживут воспоминания. Так всегда бывает. Я затаил дыхание, когда луна начала свое медленное восхождение на бездонно‑черный небосклон, вначале показав из‑за гребня горы лишь тоненький белый серпик. Деревья оделись жидким серебром, и хотя я нетерпеливо ждал своих мучительносладких воспоминаний, но опустил глаза и снова стал смотреть на ранчо.
Долгое время ничего не происходило. Яркая луна медленно двигалась по невидимой огромной дуге. Постепенно одно за другим в доме погасли окна. Я с тревогой и безумной надеждой смотрел на входную дверь, понимая, что Саванна не выйдет, но не в силах заставить себя уйти, и стал дышать совсем неслышно, словно надеясь обмануть ее бдительность и выманить наружу.
Когда я наконец увидел, что дверь открывается, то ощутил странное покалывание в спине, которого никогда не было прежде. Помедлив на ступеньках, Саванна вдруг обернулась и посмотрела прямо в мою сторону. Отчего‑то я замер, хотя и знал, что ночью, с крыльца, да еще в густой зелени меня не разглядеть. С моего импровизированного наблюдательного пункта было видно, как Саванна тихо прикрыла за собой дверь, медленно сошла по ступенькам и побрела на середину двора.
Там она остановилась и постояла, сложив руки на груди и исподтишка оглядываясь через плечо, проверяя, не следит ли кто за ней. Наконец она успокоилась, и тогда мне открылось настоящее чудо: я увидел, как Саванна медленно поднимает лицо к луне, упиваясь ее красотой, и дает волю захлестнувшим ее воспоминаниям. Я ничего так не хотел, как показаться ей в эту минуту, но остался сидеть в своем укрытии и тоже смотрел на луну. И на долю секунды, на полмига мне показалось, что мы с Саванной снова вместе.